12

Офелия

 

Никто так и не знает, сорвалась ли

Случайно, за цветком на берегу

Неловко потянувшись, или властью

Безумия, ведь в нем не берегут

Себя, она шагнула в лунный омут,

Где ветви ив и стрельчатый осот

Сплелись, укрыв текучую истому

Медлительно-холодных датских вод,

С их шепотом «не быть, не быть, не быть»

Скользящих в сонной глубине оврага,

Пологий склон, разросшуюся сныть,

Репейник, поросль несъедобных ягод, -

Так вот, никто не знает, сорвалась ли,

Или сама пошла туда на свет

Огней болотных, подбирая платье,

Почти бегом, и это был ответ,

Родившийся в такой безумной - в ней -

На тот вопрос любившего сильней,

Чем сорок тысяч бесполезных братьев.

 

 

 

13

Спиноза

 

Шлифовщик линз с чахоточным лицом,

Шлифовщик мысли с древними глазами,

Как трудно одиноким мудрецом

Блуждать под ветром, сдерживая пламя,

Безжалостно влекущее наверх,

К вершинам, растворившимся в  закате,-

Через пороги и преграды вер,

Пустых надежд; бессмысленных проклятий,

Цепляющихся ветками любви,

Царапающих лезвием утраты,

Саднящих, как отчаянно ни рви

Сосуды, кровью полные когда-то.

Как ни терзай, домучивая, ум

Сплетеньем короллариев и схолий -

А космос механический угрюм,

Необходимость мерзнет на престоле.

Сверкает безупречностью кристалл

В лад с безупречно верными часами.

Но Аmor Dei смотрит из зеркал

Внимательными древними глазами.

 

 

 

14

Больница

 

Это лето в больничной палате мне мешает, как тесное платье,

Как матрас, что сползает с кровати, как сигнал задохнувшейся скорой

Под окном, капли крови на вате, каждый шаг мой - не так и некстати,

И всю ночь молоко по палате льет негаснущий свет коридора.

День измятый подспудно тревожен и тоска проступает сквозь кожу.

Ты и я на себя не похожи – этой боли немые озера

Отражают не нас, а, быть может, то внутри, что нас мучает тоже,

Но безмолвно ничтожит и гложет, - эту вечность пустого раздора,

Незажившие старые раны, вой мелодии выцветшей, рваной,

Возносимой усталым сопрано к облакам, укрывающим город.

 

Перепутались мысли и планы, за окном отцветают каштаны,

А в ушах - дребезжанье стакана и коктейль из чужих разговоров.

 

 

 

15

Зов

 

Когда красное солнце уходит в морскую зыбь,

К плавникам островерхим ее молчаливых рыб,

Колебанию в тихих водах их тонких спин,

Затихающий ветер ложится в туман ложбин,

Заплетают оливы друг другу косы ветвей,

Допевает вечерние трели в кустах соловей,

День умолкнет, в открытые двери заглянет тьма,

Тень Гекатиных ликов проглянет, сводя с ума.

Там, где тайные двери впускают тебя в проход,

Где смыкаются смежно пространства земли и вод

И сливаются нежно в пульсирующий разлив

Темноты, заката, таинственных слез олив,

По-другому внятна незримая глазу связь,

В ней сплетается всё, образуя сплошную вязь,

И причастностью к ней закаляя нерв и строку,

Ты идешь на зов, зажимая в горсти тоску.

 

 

 

16

Плащ Казановы

 

Вы расстанетесь  завтра, лишь утро ребром

Рассечет «до» и «после», как острый осколок,

И вопьется в тебя, обращая в зеро

Зыбь канала, мосты, обещанья, гондолы.

 

Итальянский твой щебет кофейня допьет,

Он затихнет вослед повороту сюжета.

Ты вернешься – иголкой в родное шитье,

Возвращенью отсчет начиная с рассветом.

 

Это время вернуться в израненный сад –

Вот калитка, тропинка, ступеньки, - настало.

Заживет твоя рана средь прочих утрат,

Не травой порастет - затвердеет металлом.

 

Там, как сердце, в метели стучит товарняк,

Встречный поезд несется в дыму полустанка,

И, качнувшись, заглянет глазок фонаря

В твой колодезь тоски, средостенье, изнанку.

 

Лишь во сне Адриатика будет мерцать,

Как рождественский ливень, просветом иного;

Но во сне никогда нет под маской лица.

Нет под маской лица, под плащом - Казановы.