К 120-летию со дня рождения

Ефим Ковалерчук

(1906 - 1977)

​

 

Регистрационный номер публикации:1313
Дата публикации:18.08.2026

 

 

Все мы любим и почитаем наших родителей. Это не только исполнение заповеди Священного Писания, но и естественное, то есть природное чувство.  Часто ли мы вспоминаем при этом о сыновнем долге? В чём он заключается и выражается, этот сыновний долг?  В уходе за больными и престарелыми родителями? В материальной поддержке их в старости? Во внимании,  открытом выражении любви и нежности? Вспоминая годы нашей молодости, когда родители уже нуждались и в уходе и в материальной поддержке  и, в особенности, в выражении сыновних чувств, приходиться признавать, что всего этого мы им явно недодали. До последних своих дней родители старались не только держаться на ногах, но и обслуживать себя самостоятельно, довольствовались скудной государственной пенсией,  скромными жилищными условиями и невзыскательными потребностями к удовольствиям. Словесные же выражения любви и нежности не очень-то были приняты в нашей семье.

Чувство сыновнего долга начинает обостряться с годами, когда подросли и повзрослели собственные дети и внуки, пробудив те, ранее неведомые ощущения, которые наверняка испытывали наши родители в период нашего взросления. Теперь, когда родителей уже давно нет с нами, единственным способом воздать сыновний долг остаётся неизгладимая память о них и потребность передать эту память следующим поколениям семейного рода.

Нынче исполняется 120 лет со дня рождения моего отца. Уместно  воспользоваться  этим поводом, чтобы восстановить в памяти и передать нашим детям, внукам и правнукам всё то, что мы знали о нём, собрать по крупицам документы, фотоснимки, немногочисленные обрывки любительской  киносъёмки. Жаль, нет возможности воспроизвести  голос отца, хотя были ведь записи его голоса на магнитной ленте, и даже была когда-то довоенная ещё грампластинка со звуковым письмом. Но ни этой грампластинки, ни магнитных лент в наших домашних архивах не сохранилось. Зато сохранились газеты с его публикациями, статьями, заметками и даже первыми, напечатанными во флотской газете стихами молодого краснофлотца Ефима Ковалерчука.

Отец ведь был неплохим журналистом, обладал определённым литературным талантом и довольно широкой  эрудицией. Нелёгкие условия жизни  и военной службы не позволили ему в полной мере развить и реализовать свои литературные способности, а  запоздалые попытки написать роман или хотя бы повесть остались незавершёнными. После его безвременной кончины остались только наброски задуманных произведений. Исключение составила лишь "Северная сказка", речь о которой  ещё  впереди.  Отец ушёл из жизни слишком рано, едва перешагнув семидесятилетний рубеж. Сегодня при нынешнем состоянии медицины он мог бы ещё увидеть своих правнуков, но моего отца нет с нами уже почти полвека.

Итак, что же  можно рассказать и показать нашим детям, внукам и уже подрастающим правнукам, которые по праву могут гордиться своим предком, родившимся почти на рубеже позапрошлого и прошлого веков и бывшего живым свидетелем поистине величайших перемен в мировой истории?

Ефим Кавалерчик родился 18 августа 1906 года в Киеве. Именно такую фамилию Кавалерчик носила тогда семья, в которой он появился на свет. Позднее, а именно где-то в начале тридцатых годов именно мой отец внёс изменение в написание нашей фамилии, причём для всей семьи, включая родителей и братьев. В результате наша фамилия стала по всем документам Ковалерчук. Впрочем, у деда Соломона и дяди Сёмы – младшего папиного брата изменение ограничилось лишь одной буквой: Кавалерчук. Чем была мотивирована эта инициатива отца – об этом в семье особо не обсуждалось – можно теперь только догадываться. Уже в начале двухтысячных я пытался, пользуясь поисковыми ресурсами интернета, разыскать однофамильцев, среди которых могли оказаться и неизвестные до сих пор родственники. Поиск выявил полдюжины однофамильцев с точно таким же написанием фамилии, как у меня, буква в букву. Но, связавшись с ними, родственных связей обнаружить не удалось.  С одним из однофамильцев завязалась даже довольно длительная и обстоятельная переписка. Им оказался профессор Борис Ковалерчук из Сиэтла (В настоящее время профессор Вашингтонского университета). Утратив свою смысловую основу, эта переписка, как и прочие, как-то сошла на нет и прекратилась. Но вот что удивительно: буквально у всех однофамильцев сценарий  трансформации написания фамилии сходился один к одному, а исходной фамилией предков у всех была фамилия Кавалерчик.  Кстати, фамилия Кавалерчик довольно распространена. Даже в одном из рассказов Эфраима Севелы из его цикла "Легенды Инвалидной улицы", в первой из этих легенд главный герой носил именно такую фамилию. Его звали Симха Кавалерчик. Существует предположение, что фамилия Кавалерчик (ещё точнее  Caballercic)  восходит  к  известным родам испанских евреев. Но в форму Кавалерчик она, по-видимому, трансформировалась у тех поколений наших предков, которые обитали в Польше.

Исследование родословной нашей семьи удалось осуществить лишь до четвёртого колена от меня вниз. Да и то, в отношении моего прадеда известно лишь его имя Липа и примерные годы жизни: 1858 – 1910. Сведения о четвёртом колене по женской линии и того скуднее. Известно лишь имя прадеда - Лейб, исходя из отчества бабушки Розы, а также то обстоятельство, что родители или более ранние её предки переселились на Украину предположительно из Турции. Таким образом, в нашей семье соединились две ветви еврейского рассеяния: ашкеназская и сефардская. Известно, что в период раннего средневековья, когда нынешней Испанией владели арабы, бывшие в то время, не в пример нынешним, самой просвещённой цивилизацией, евреям в этой стране жилось весьма комфортно. Но с падением арабского владычества возобладавшие силы радикального католицизма стали преследовать евреев, либо насильно обращая их в католическую веру, либо вытесняя в центральную Европу. На несколько столетий значительная часть евреев осела на территории нынешней Германии, причём в значительной части в Нижней Франконии, центром которой был уже тогда город Вюрцбург. Несмотря на последовавшие во время великой чумы погромы XIII - XIV веков (слово «погром», между прочим, и в современном немецком тоже „Pogrom“)  здесь до самых тридцатых годов XX века оставалась одна из крупнейших еврейских общин Германии. Именно нижнефранконский диалект содержит целый ряд слов и словообразований, которых нет больше ни в одном германском диалекте, но которые присутствуют ещё только в идиш. Так, например, общенемецкое выражение ein bisschen (немножко) на франконском диалекте звучит как a’bissel. Известные нам с детства милые еврейские уменьшительные суффиксы типа „ele“ (mäidele, jingele - мейделе, йингеле) постоянно можно слышать в говоре местного населения как применительно к живым существам (kätzele – кошечка), так и к неодушевлённым предметам: если молоток Hammer, то маленький молоточек Hämmele, если пила – Säge, то пилка – Sägle, и так далее. Только здесь можно услышать вместо нормального немецкого ein, zwei… (айн, цвай…) франконские эйн, цвэй… Как еврейская мама утешала разрыдавшегося малыша? Конечно «горништ, горништ». Именно так говорят на франконском диалекте, вместо немецкого gar nicht (гар нихт – ничего).

Вообще, словом ашкенази на иврите обозначается Германия и германцы. Похоже, что и нас на исходе двадцатого века по прибытии в Германию неспроста «распределили» именно в Вюрцбург, столицу Нижней Франконии. Во всяком случае, доподлинно известно, что в планы германского правительства, согласованного с Центральным советом  евреев  Германии входило намерение восстановить ту численность еврейских общин, которая была до прихода к власти нацистского режима. Таким образом, не исключено, что потомкам Ефима Кавалерчика удалось вернуться на ту почву, из которой произрастали корни его далёких предков, а стало быть, в определённом смысле на свою историческую родину.

 

***

 

Насколько мне известно из семейной легенды, родители отца познакомились в тюрьме, куда попали за участие в революционном движении начала двадцатого века: Соломон за распространение прокламаций, причём пойман был за руку при попытке приклеить листовку на спину городовому на базаре, а Роза ещё более серьёзно – за организацию забастовки на табачной фабрике, где она носила прозвище Киевская Кармен.

Воспоминания папы о его раннем детстве были связаны с работой в сапожной мастерской его отца. В то время детский труд, причём уже с семи или даже с шестилетнего возраста в семьях бедняков, крестьян и ремесленников был нормальным явлением.  Отец воспитывал детей в строгости, наказания за провинности были жёсткими, в ход шёл не только ремень, но иногда и деревянная колодка для обуви. Но эта строгость ничуть не мешала по-еврейски традиционно нежной, восторженной любви родителей к детям, постоянной заботе об их здоровье и благополучии в будущей взрослой жизни. По мере своих сил и возможностей родители стремились дать детям образование, вывести в люди. Первые основы грамоты, конечно же, еврейской, Ефим получил в хедере, в котором проучился совсем недолго. Уже в раннем детстве он испытывал тягу к российской культуре и, поощряемый родителями, несмотря на дискриминационные ограничения, сам нашёл возможность поступить в  русскую школу.  Мне помнится, правда, что папа в рассказах о своём детстве упоминал даже гимназию, в которой он недолго проучился и был изгнан за хулиганский поступок. Сейчас трудно восстановить в точности картину событий папиного детства. Поскольку слышали мы его отрывочные рассказы тогда ещё, когда не очень-то могли анализировать, сопоставлять и увязывать эти рассказы. В  моём  детском  восприятии,  да и в восприятии моей старшей сестры Жени мы могли эту картину искажать и дорисовывать своим воображением. В то время, о котором идёт речь, положение в российском обществе было сложным. Шла первая мировая война, внутри страны бурлили страсти разного толка. Власти в попытках разрядить напряжённость в обществе, принимали порой неожиданные решения. Одним из таких решений была попытка объединить мужские и женские гимназии. Разумеется, общество к этому шагу ещё не было готово, и попытка эта провалилась. Конечно, не юный Ефим сыграл роль в этом провале, но в его поступке, как мне теперь представляется, отразилась эта самая неготовность. Тот поступок, о котором я упомянул, в моей памяти сохранился в следующем виде. В первый же день занятий в объединённой гимназии Ефим принёс из дома маленький пузырёк из-под духов, в который был налит нашатырный спирт. Жертву для своего озорства он выбрал из числа барышень богатого сословия, к которому испытывал, вероятно, пролетарские чувства. Подойдя к девочке, он поднёс к её лицу принесённый флакончик и с милой улыбкой на лице, открыв пробку, предложил: «Понюхайте, барышня, эти чудесные духи!». В ожидании приятного аромата, девочка сделала сильный вдох и, задохнувшись, широко открыла рот, в который озорник вытряхнул из флакончика несколько капель. Надо полагать, что слизистая у девочки была изрядно обожжена, а учёба  в  гимназии  для моего отца на этом бесславно закончилась. Семилетнюю трудовую школу отец всё-таки закончил, несмотря на катастрофические потрясения в ходе революции и гражданской войны.

 

***

 

Октябрьскую революцию Ефим встретил одиннадцатилетним подростком. Настроения в семье были большевистские, и немудрено, что вся дальнейшая жизнь моего отца прошла под знаком этих настроений. В самом конце гражданской войны он даже пытался вступить в Красную Армию, записался казачком в кавалерийскую часть. Был тогда такой статус в кавалерии вроде юнги на флоте.  Вспоминаю рассказанный отцом эпизод, относящийся к его недолгой кавалерийской карьере. Младший кавалерийский командир обучал прибывших в эскадрон новобранцев строевым приёмам на лошадях. Построив подразделение по шесть всадников в шеренгу, он подавал какие-то очень сложные специфически кавалерийские команды. Новобранцы неумело дёргали поводья, лошади разбредались в разные стороны, и строй полностью нарушался. Командир выстраивал их снова и снова, повторял команды, но результат был всё тем же. Тогда он, потеряв терпение и выровняв строй в очередной раз,  скомандовал: «Бросить поводья, за сёдла держаться!» и вновь подал ту самую сложную кавалерийскую строевую команду. Умные и хорошо обученные лошади сами выполнили манёвр, безукоризненно  держа  равнение. Гражданская война закончилась, а вместе с ней закончилась для отца, так и не начавшись, служба в кавалерии. А вот с военно-морским флотом судьба свела его прочно и надолго. Но это случилось позже. Сначала в эти ещё полные революционной романтики двадцатые годы была работа на весовом заводе слесарем, потом рабфак, комсомол, синеблузые (было такое движение в художественной самодеятельности с хоровыми мелодекламациями),  Есенин, Маяковский, Мейерхольд, новая поэзия, новое искусство.

 

​

Семья Ковалерчук: Роза, Соломон и трое их сыновей: в центре мой отец Ефим,
 справа от него старший Леонид (Лёля), слева младший Семён

 

 Отец смолоду любил много читать, увлекался поэзией, сам писал стихи. История молодой советской республики, Советского Союза в двадцатые – тридцатые годы развивалась, как мы знаем весьма драматично, и была полна жестокостей.

Однако, по-видимому, эти жестокости непосредственно не коснулись семьи отца. По крайней мере, мне не известны факты репрессий в отношении наших ближайших родственников. Вопреки устоявшемуся мнению, репрессии тоталитарного режима охватывали не всё население страны. Значительная часть народа, причём, возьмём на себя смелость утверждать, что это было подавляющее большинство, не осознавая своего рабского положения и не ощущая себя рабами, верили в справедливость идей коммунизма, считали правильными методы борьбы за их реализацию, самоотверженно трудились, восторженно внимали речам вождей, врагами своими считали мировую буржуазию, отвергали религию, любили, пели и веселились. Страх перед репрессиями, конечно, присутствовал, но срабатывало, по всей вероятности, естественное защитное свойство человеческой психики – самовнушение в том, что я, мол, и моя семья к режиму лояльны, а посему репрессиям не подлежим. Парадоксальным образом под гнётом тоталитаризма культура народа не только не умирала, но, напротив, ярко расцветала. Выдающиеся произведения писателей, композиторов, художников, кинематографистов родились именно в эти годы. Как бы ни были обманчивы кинофильмы – агитки, но люди в своей ментальности невольно подражали этим агиткам. Можно утверждать, что такая ментальность была свойственна лишь малообразованным пролетарским массам. Но это не так. Мы прекрасно знаем, что такая ментальность была не менее свойственна и научно-технической и творческой интеллигенции, то есть самой думающей части населения. Есть основания полагать, что наш отец принадлежал именно к той части населения, которую мы здесь определили как подавляющее большинство. Во всяком случае, диссидентом отец никогда не был.  Не был он также ни корыстолюбцем, ни карьеристом. Помыслы его были чисты, а убеждения искренни. Если и были эти убеждения ошибочными, то не его в этом вина. Легко судить нам сегодня о правильности или ошибочности идей после провала одного из величайших и трагических экспериментов истории.

Отец стал коммунистом именно по убеждениям. Уже комсомольцем был он призван на службу в военно-морской флот. Точнее КИМовцем, поскольку организация эта называлась тогда КИМ – коммунистический интернационал молодёжи. Будучи краснофлотцем, вступил в большевистскую партию.  Служба военного моряка стала для отца основным содержанием его жизни на долгие годы. Эту службу он проходил на трёх флотах: Черноморском, Северном и Балтийском. И хотя в какие-то периоды жизни он расставался ненадолго с флотом, но неизменно возвращался к нему вновь, сохранив приверженность к морю и морскую гордость до последних дней своей жизни. Надо сказать, что для службы на флоте в то время отбирали молодых людей наиболее крепких, сильных и здоровых. Отец этим требованиям вполне соответствовал, поскольку охотно занимался физической культурой и закалял своё тело. Он любил обливаться холодной водой, даже в пожилом возрасте регулярно принимал холодный душ, с презрением относился к тёплой водичке, которую называл дамской. У отца были очень крепкие и здоровые зубы, причём до самой старости. Он любил грызть всё твёрдое: яблоки – только антоновку, мясо пожёстче, терпеть не мог телятину, мог разгрызть грецкий орех.  Он прекрасно плавал,  упражнялся с гирями. Специальных тренажёров тогда не было, но он придумывал их сам. Например, привязывал к концам полотенца две пудовые гири, садясь на табуретку, клал середину полотенца себе на затылок и поднимал таким образом гири, накачивая мышцы шеи. Короче говоря, занимался тем, что принято сегодня  называть бодибилдингом. Немудрено, что призывная врачебная комиссия определила его телосложение как атлетическое. Не менее важным требованием к призывнику флота была также грамотность, каковая у призывников тогда была в среднем невысокой. Но у отца с грамотностью проблем не было, и  его определили в службу специалистов – сигнальщиков. Флажковая и светофорная азбука стали основой его первой военной специальности, которую он освоил довольно успешно. При этом он продолжал увлекаться поэзией, много читал. Судьба свела его с известным уже тогда поэтом Александром Безыменским и с тогда ещё молодым, но в будущем не менее известным Владимиром Ставским.

 Знакомство со Ставским  произошло  при  обстоятельствах, которые можно определить, пожалуй, как казус.  Встретились они на гауптвахте. Впоследствии Владимир Ставский подарил отцу свою книжку стихов с авторской надписью «На память о совместном сидении на гауптвахте». За что попал туда Ставский, мне не известно, а отец о своей провинности рассказывал охотно. Случилось вот что. Отец был назначен в караул по охране маяка на косе у крепости береговой охраны Черного моря в Севастополе. Вооружён он был трёхлинейной винтовкой Мосина образца 1898 года. Ночи в Крыму, как известно, очень тёмные. Коса не освещалась. Правда, на маяке загорался периодически прожектор, но своей вспышкой только слепил глаза, после чего в течение нескольких минут вообще ничего нельзя было разглядеть. Хотя зрение у отца, как у сигнальщика, было прекрасным, но в этой обстановке именно глаза его и подвели. «Вижу, - рассказывал отец, - со стороны крепости какое-то движение, вроде идёт кто-то. Даже двое как будто идут. Да, точно, двое. И оба в белых брюках. Маяк перед этим как раз ярко вспыхнул и погас. Точно разглядеть не могу, далеко довольно, метров сто будет. Но двое в белых брюках приближаются. Медленно так, вроде крадучись идут, с остановками. Ну я, как положено, кричу: «Стой! Кто идёт?». Ответа никакого, а нарушители приближаются. Кто же это ещё, как ни нарушители, если не отвечают. Я опять же по уставу: «Стой! Стрелять буду!» А они идут. И всё ближе. Так, думаю, хватит. Всё, что положено, я прокричал, а ещё промедлить, так они меня разглядят или на голос пальнут. Нет, дудки. Вскинул винтовку, затвором клацнул. Слышали, небось, залегли бы, так нет же, идут. Ну и пальнул я по этим белым брюкам. Слышу, шлёпнулось что-то на гальку и – нету больше белых брюк. Не вижу. Неужто одной пулей обоих завалил? Или залегли всё-таки, если я промахнулся. Хотел, было, уже сам залечь, а тут как раз прожектор на маяке вспыхнул и осветил на мгновенье косу. В это мгновенье разглядел я уже метрах в тридцати от меня: ишак валяется. Тьфу ты! Надо ж так опростоволоситься! Что же это он, бедолага, ночью пастись задумал? Не кормят его батарейцы, что ли. Здесь на косе почва-то каменистая, растительности всего-ничего… Чего он здесь искал? Жалко животину. Но и мне досталось. За нанесение материального ущерба батарейному хозяйству дали мне трое суток гауптвахты. Но я об этом не жалею. Потому что именно там, на гауптвахте познакомился я с Владимиром Ставским».   Увлечение литературой, поэзией не прошло даром, а привело отца, в конце концов, на стезю военной журналистики.

Имея за плечами рабфак, отец поступил в Ленинградский Краснознамённый институт журналистики (КИЖ). В этот институт он был направлен по рекомендации редакторов целого ряда газет, в которых он уже к 1930 году был постоянным или даже собственным корреспондентом, в частности киевской газеты «Молодой пролетарий».

 

​

 

 Кроме того, во время срочной службы он работал членом редколлегии батарейной газеты «Ревун», которая его стараниями стала ежедневной, являлся постоянным корреспондентом бригадной газеты «Боевая рубка» и обще-флотской газеты «Красный черноморец».

 

​

 

 Рекомендации редакторов газет были поддержаны комсомольской организацией. Письмо Киевского горкома комсомола в Петроградский РК ВЛКСМ Ленинграда не сохранилось, видимо единственный экземпляр этого письма остался в Петроградском райкоме. Но есть направление Петроградского райкома в КИЖ.

 

​

 

Это направление сыграло решающую роль в судьбе всей нашей семьи. Поступив в КИЖ, отец навсегда связал свою жизнь с Ленинградом, ставшим нашей родиной. Позднее отец сумел перевести в Ленинград и своих родителей и семью старшего брата.

 

***

 

Окончив институт журналистики, отец получил назначение на должность ответственного секретаря Партиздата в Ленинграде.

​

 

Как видно из этого документа, адрес Партиздата значился как проспект 25-го Октября, 28. Так в то время назывался знаменитый Невский проспект.  Он был переименован в проспект 25-го Октября в октябре 1918 года в честь первой годовщины Октябрьской революции. Это название он носил более четверти века, до 13 января 1944 года.  Именно в этот день, накануне первого дня операции по снятию блокады Ленинграда, Ленгорисполком принял постановление о возвращении проспекту его исторического названия — Невский проспект. Возвращение исторических наименований улицам Ленинграда было воспринято как символ возрождения города после тяжёлых испытаний блокады. Помимо Невского проспекта, свои исторические названия также получили ещё 20 улиц и площадей города. Но тогда, в 1932 году он именовался именно так, как указано в этом удостоверении. А здание под номером 28 известно, наверное, всем:

 

​

 

Сейчас это здание называется "Дом компании Зингер", но для ленинградцев он всегда был и остаётся Домом Книги. Именно в этом доме и находился в 1932 году Партиздат, в котором  было рабочее место моего отца, где он начинал свою профессиональную деятельность.

 

​

 

Первые же публикации его стихов появились ещё в 1929 году в «Красном черноморце» под псевдонимом Эф.Эс.  Его произведения в прозе печатались с продолжением в нескольких номерах "Селяньской газеты" на украинском языке. Украинским языком отец владел не хуже, чем русским. Трудно даже сказать, какой язык в молодости он считал родным: идиш, украинский или русский. Нет сомнений в том, что в родительском доме говорили на идиш. Но в литературном творчестве отца украинский и русский долго оставались на равных. В Селянськой газете, с которой он в тридцатые годы довольно активно сотрудничал, посылая туда свои работы на украинском языке уже из Ленинграда, печаталась по частям его повесть о Гражданской войне. Теперь эти произведения доступны читателям нашего портала на персональной творческой странице Ефима Ковалерчука.

 

***

 

Возвращаясь к первому месту работы отца, надо бы показать здесь ещё одно фото:

 

​

 

На этом фото Ефим Ковалерчук (слева) с товарищем направляются к месту своей службы. В руках каждого  из  них  мы видим  портфель - непременный  атрибут  совслужащего. Идут не спеша, беседуют. За спиной у них дом 30 по Невскому, в котором, как известно, находится Малый зал имени Глинки Ленинградской филармонии. Ступают они, стало быть, по мосту через Канал Грибоедова, и до места работы им осталось буквально пара десятков шагов. Вот на этом самом месте на мосту через Канал Грибоедова произошла у моего отца совершенно неожиданная, случайная и, можно даже сказать, историческая встреча. По крайней мере, для него, для его судьбы она наверняка была исторической. Впрочем, и для меня тоже. Короче говоря, на этом самом месте (в тот ли самый момент или в другой, близкий по времени - неважно)  столкнулся, он чуть ли не носом к носу со своей давней приятельницей Фаней Теппер, с которой ещё когда-то до срочной службы вместе участвовал в драмкружке в Киеве. Он уже тогда был к ней неравнодушен,  причём, наверное, не без взаимности, но после призыва на флот судьба их развела, и они надолго потеряли друг друга из виду. Та же судьба, вдруг решившая, видимо, исправить свою ошибку, свела их вновь столь неожиданным образом уже в Ленинграде.

 

​

 

Фаня, окончив бухгалтерскую школу, приехала в Ленинград по оргнабору. Специальность её пользовалась тогда большим спросом, бухгалтеры требовались везде, потому что, как сказал вождь мирового пролетариата, «социализм – это учёт».  Встреча  эта  оказалась  судьбоносной. Былые чувства вспыхнули с новой силой, и по прошествии короткого промежутка времени 7 ноября 1933 года в день празднования 16-й годовщины Октябрьской революции мама с папой поженились, в результате чего сперва моя старшая сестра Женя, а позднее и я появились на свет, и благодаря чему я теперь пишу эти строки. Папа позднее со смехом рассказывал друзьям о том, что соблазнил он невесту тремя вещами: квартирой, машиной и радиолой. На самом деле его квартирой была маленькая комната в большой коммунальной квартире на улице Жуковского 47. Машина? - Да, была у него машина. О двух колёсах и с педалями, но без мотора, зато с заботливо смазанной цепью. Короче говоря, велосипед. Но в то время многие называли велосипед машиной.  Ну и, наконец, радиола. Вот тут уже отец мой проявил ну прямо-таки форменный беспредел, поскольку радиолой назвал обыкновенный патефон. Но  такой уж шутник был мой отец. Шутник и весельчак. И Фаня на него нисколько не обиделась, поскольку прекрасно понимала, что имеет дело не с нэпманом каким-то, а с простым советским служащим. С портфелем. И помнила ещё со времён их совместного участия в драмкружке в Киеве, каким он всегда был в компаниях заводилой, весельчаком и любителем шутливых розыгрышей. Да и сама Фаня (Фейгеле*, как звал её папа) была девушкой задорной, занималась не только в драмкружке, но и спортом: греблей на байдарке, играла в волейбол.

Короче говоря, родители мои в молодости были жизнерадостными, активными и полностью отдавались бурной кипучей жизни. Их нисколько не смущал дискомфорт коммунальной квартиры, воспринимали это как данность, поскольку в таких же условиях жило подавляющее большинство жителей Ленинграда. С соседями ладили, дружили, участвовали в общих вечеринках.

__________________________

*Фейгеле на идиш - птичка

 

***

Как уже говорилось, в  коммунистическую партию Ефим вступил, ещё будучи на срочной военной службе краснофлотцем.  С тех пор он не был хозяином своей судьбы. Распоряжалась его судьбой большевистская партия,  а точнее партийные функционеры. Практика работы с кадрами была, особенно в те годы, удивительно беспардонной. Ведь человеку не предлагали новую работу или должность, хотя такое предложение,  возможно, было и заманчивым, но бросали и перебрасывали, как вещь. В порядке вещей было вызвать человека в начальственный кабинет  и тоном, не предполагающим никаких возражений, сообщить ему примерно так: «Ефим, есть решение бросить тебя на новый участок работы. Ты ведь моряк, коммунист, образование имеешь. Назначаем тебя в Севморпогранохрану». Так или примерно так было ему, вероятно, сказано в начальственном кабинете.  Но, чтобы  почувствовать  ситуацию, надо знать, что это был за кабинет такой, куда вызывают не как-нибудь, а по повестке. Как уже было сказано, служить ему предстояло в Северной морской пограничной охране. В более поздние времена это называлось морские части пограничных войск. А погранвойска на протяжении всей истории советского государства структурно входили в систему ГПУ-НКВД-КГБ. Поэтому и вызван отец был в то самое здание на Литейном, которое прозвано было в народе «Большим домом». Только вход в отдел кадров пограничной службы был за углом с улицы Войнова (нынче Шпалерная улица). Это позднее, уже после войны Управление пограничных войск получило новое здание на той же улице, но ближе к Смольному, возле Кикиных палат. Тогда же повестка в ОГПУ не сулила ничего хорошего даже с учётом внесённого в печатный бланк исправления: вместо слов «для дачи показаний по делу» написано «для переговоров»:

 

​

 

Надо полагать, что не с лёгкой душой отправлялся отец по повестке в Большой дом. Он был исключительно лоялен по отношению к режиму и уверен в себе. Но какое значение могла иметь эта лояльность в случае доноса! Здесь надо заметить, что наряду со своей лояльностью и искренней убеждённостью, отец был довольно осмотрителен и осторожен в высказываниях. Несмотря на свое природное чувство юмора, умение рассказывать в компаниях анекдоты, которых знал он великое множество, он никогда не позволял себе шуток и двусмысленностей по отношению к режиму и политике советского государства. Так или иначе, но явка в Большой дом оказалась совсем не роковой, а сделанное ему предложение он принял даже с радостью. Морская служба была для него желанной, а тягот сурового Севера он не боялся. Начал отец службу в Мурманске начальником клуба морской базы погранотряда ОГПУ, одновременно редактируя местную газету «Полярный пограничник», участвовал в первом переходе кораблей с Балтики на Север по только что построенному Беломорско-Балтийскому каналу.  Потом его опять «перебросили» обратно в Ленинград, но уже замполитом начальника школы морских специалистов погранохраны.

 

Школа  младших специалистов находилась в здании военного инженерно-технического училища на улице Каляева.  Отец с его кипучей энергией активно занимался воспитательной работой личного состава. Разумеется, больше всего по душе ему был культурно-просветительский сектор. Организация художественной самодеятельности, читательские конференции, диспуты, культпоходы в музеи, театры. Всё это отец организовывал сколь энергично, столь и охотно. Они с мамой сами часто бывали в театрах, на концертах, встречах с поэтами, писателями. Позднее отец часто рассказывал об этих встречах. Мне же из этих рассказов запомнилось лишь самое незначительное, что только и могло привлечь внимание ребёнка. Например, как отец так близко сидел перед выступавшим Маяковским, что видел, как у того, видимо изрядно простуженного, под носом свисала капля, которую сам поэт, увлечённый эмоциональной декламацией своих стихов, просто не замечал. Мне же, школьнику, слушавшему этот отцовский рассказ, казалось совершенно невероятным, чтобы такая прозаическая вещь могла случиться с великим поэтом. Однажды ранней весной, когда мама с папой в очередной раз собирались в театр, поход этот пришлось отменить. Мама была уже на сносях и, почувствовав, что с часу на час придётся отправляться в роддом (благо он был за углом, на Знаменской, впоследствии улице Маяковского), решила от посещения театра отказаться. Но не пропадать же театральным билетам, - отец позвонил дежурному по училищу и попросил его сообщить курсантам в казарме: кто желает пойти сейчас в театр, причём бесплатно, пусть срочно прибегают к нему домой. В казарме вопрос решался недолго. Отправили к отцу курсанта, у которого уже была на руках увольнительная, а у подъезда ждала его невеста. Счастливые курсант с невестой, поблагодарив замполита за такой подарок, помчались в театр. На этом сентиментальную историю можно было бы и закончить, если бы она не имела продолжения. Курсант со своей невестой благополучно поженились. В 1940 году у них родилась дочка Таня. А в 1964 году эта Таня вышла замуж тоже за курсанта, слушателя Военной Академии связи Валерия Эпельбаума, моего друга и однокурсника. Однажды мы пригласили своих родителей в клуб Академии на концерт бардов. Мы с Валерой познакомили наших родителей, и тут отец Татьяны воскликнул, обращаясь к моему отцу: «А ведь я вас знаю. В 1935 году вы подарили мне билеты в театр». Не успел мой отец удивиться, как и Валеркин отец заявляет: «Так ведь и я вас знаю. Вы к нам в Свинемюнде   в 1947 году из Балтийска в командировку приезжали». И ветераны стали вспоминать минувшие дни. Тесен мир – не впервой сказано.

 

Когда 9 марта 1935 года родилась моя старшая сестра Женя, возникла проблема с колыбелью для младенца. Детскую кроватку, если бы её приобрели, решительно некуда было бы поставить, поскольку половину их маленькой комнатки занимал огромный папин письменный стол — его гордость и его рабочее место. Это был стол-бюро, то есть такая конструкция, которую позднее, уже  в наши годы назвали бы секретером. Но наши секретеры тому папиному бюро уже, как говорится, в подмётки не годились. На том папином столе-бюро вся задняя половина столешницы была занята огромным сооружением с многочисленными ящичками, полочками, и всё это сооружение вместе со столешницей закрывалось шторкой, собранной из  тонких, длинных и круглых деревянных палочек.  Такие столы можно увидеть теперь только в музеях, на старинных картинках и в кинофильмах. Ну что-то вроде вот этого:

 

​

 

Так вот первой колыбелью новорождённой девочки послужил...  выдвижной ящик вот такого стола. Короче говоря, маленькая комнатка на улице Жуковского стала совсем тесной. Переехали на Лиговку, 59. Тоже в коммунальную квартиру, но комната по сравнению с прежней показалась просто бальным залом: 27 квадратных метров. Правда, вытянутая как чулок, но с огромным окном во всю стену. Когда-то это, действительно, был зал, но ещё в году примерно 1918 или 1919 разделили его деревянными перегородками на три части. Моим родителям досталась та, что была в середине с тем самым огромным "венецианским" окном. Впрочем, это было не просто окно, а эркер, выступающий за плоскость фасада. Я неспроста останавливаюсь на этой архитектурной детали. Дело в том, что в последующем повествовании мы ещё вернёмся к этому эркеру, когда речь пойдёт о блокаде Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. А пока здесь нашлось место и для детской кроватки, и для письменного стола-бюро, и родительской широкой кровати, и раздвижного круглого стола, за которым нередко по праздникам собирались родственники и друзья.

 

В конце 1935 года отцу пришлось опять отправиться на Север в Мурманск теперь уже комиссаром пограничного сторожевого корабля (ПСК).  Началась служба суровая, не то, что на Черноморском флоте.

 

​

На этом снимке мой отец второй слева

 

Плавание в студёных водах северных морей, дружба с моряками, общение с  людьми Заполярья оставили в его памяти глубокий след. Многие из своих впечатлений описывал отец в своих статьях и очерках, в устных рассказах. По этим же впечатления задумана им была «Северная сказка», так, к сожалению, при его жизни и неопубликованная. Лишь в 2016 году, когда мне удалось создать сайт "Круг интересов", я опубликовал на нём эту "Северную сказку". Теперь она доступна всем на творческой странице Ефима Ковалерчука. Оттуда, из Мурманска, посылал он в Ленинград грампластинку со звуковым письмом, адресованным маленькой дочурке. В этом письме он рассказывал и о суровом Баренцевом море, и о штормах с ледяным ветром, и о полярном сиянии… Где теперь та пластинка?...  Помню его рассказ о том, как при совершении обычного патрульного рейда на пограничном корабле в штормовую погоду, принял радист сигнал бедствия. Тонуло норвежское рыболовецкое судно. Пошли на выручку. Судно уже спасти не удалось, но экипаж со шлюпок подобрали, обогрели, накормили. Капитан спасённой команды подарил моему отцу на память свою курительную трубку. Я хорошо помню эту трубку, сам вид которой свидетельствовал о том, что принадлежала она настоящему морскому волку: изрядно прокуренная и с прокушенным мундштуком. Две половинки этого мундштука соединялись серебряным кольцом с надписью „Mogul Patent“. Отец сам никогда трубку не курил. Его куревом всегда был «Беломорканал». Он бросил курить примерно в 55 лет, когда с ним случился первый сердечный приступ. Бросил решительно и бесповоротно, оставив в шкафу наполовину заполненный портсигар. А трубку покуривал я, причём ни папа,  ни мама мне в этом не препятствовали, считая меня уже достаточно взрослым, когда я работал токарем на заводе. Потерял я эту трубку в турпоходе, чего не могу простить себе до сих пор. Долго после этой утраты оглядывался я на прохожих, куривших трубки, пытаясь разглядеть колечко с надписью „Mogul Patent“. Надо ли говорить, что занятие это было бесполезное?

Жили  папа  с  мамой  и маленькой Женей в Мурманске в суровых условиях, в деревянном бараке, как практически и все немногочисленные жители этого тогда ещё маленького заполярного городка, насчитывавшего всего четыре каменных дома. На лишения, однако, не жаловались, поскольку всё было в порядке вещей, топили печку, готовили еду на примусе, дружили с соседями, нередко веселились в компаниях  и в будущее смотрели с оптимизмом. Морская сторожевая служба не предполагала многодневных морских походов, поэтому отец почти каждый день возвращался на берег и мог уделять внимание семье.

Одновременно он продолжил редактировать газету «Полярный пограничник».

 

​   

 

Служба на Севере, а тем более в плавсоставе засчитывается в выслугу лет льготным порядком, то есть за один календарный год два года выслуги. Впоследствии при назначении пенсии отцу пришлось ещё побороться за такой правильный подсчёт. Но кроме льготного исчисления выслуги, полярного пайка (очень недурного и обильного), заполярная служба имела ещё одно преимущество – ограниченный срок, по истечении которого должна была последовать замена. Такая замена пришла в марте1939 года. Менять отца приехал политрук из пожарной охраны Ленинграда, никогда не знавший морской службы. Дело наживное, надо полагать, что моряком он стал. А вот отцу опять пришлось на время расстаться не только с морем, но и с морской формой, попав на службу в политотдел Пожарной охраны Ленинграда. Здесь его застала война. И блокада.

 

​

Ленинград. Управление пожарной охраны. 22 июня 1941 года

 

Меньше, чем за три недели до этого трагического для нашей страны дня родился я. Перед моим отцом  помимо  его  служебных  задач  уже  в военной обстановке возникла задача скорейшей эвакуации семьи: жены с малолетними детьми, включая новорождённого, а также и пожилых родителей. Моя мама в эти дни, как, наверное и всякая любящая женщина, душой разрывалась между двумя устремлениями: с одной стороны ей страшно было расставаться с любимым мужем, а с другой - не меньший страх и ответственность за детей. К тому же и соседи уговаривали маму поторопиться с эвакуацией: "Вам-то, Фаина Львовна, быстрее всех уезжать надо. Разве вы не слыхали, что фашисты с евреями делают..." Об этих разговорах мама рассказывала мне уже много лет спустя, когда я уже мог понимать смысл сказанного, в том числе и тот факт, что о зверствах нацистов по отношению к евреям было известно уже в начале войны не только политикам. 29 июня 1941 года Ленгорисполком принял решение «О вывозе детей из Ленинграда". Отец, конечно же, предпринял всё необходимое для скорейшей эвакуации семьи, в результате чего все в относительно скором времени оказались в глубоком тылу в городе Фрунзе. Но об этом предстоит ещё отдельный рассказ в другой публикации. Здесь же вернёмся к судьбе моего отца.

 

Как отец пережил блокаду, рассказывать очень тяжело. Прежде всего потому, что это самая драматическая страница его биографии, как впрочем, и у всех ленинградцев – блокадников. Кроме того, трудно рассказывать о блокаде мне, самому её не пережившему и знающему об этой трагедии по книгам, кинофильмам и рассказам тех, кто её выстрадал. Что касается папиных рассказов о блокаде, то едва ли мне удастся добавить что-либо существенное к тому, что изложила моя сестра Женя в своих воспоминаниях:

"С первых дней войны мой папа перешел из пожарной охраны, где работал журналистом в газете, во флот, где когда-то начинал военную службу. Жил в казарме: надо было всегда быть «на посту». Домой он ходил изредка, когда выдавалось свободное время и силы позволяли. Приходил, смотрел, цел ли дом, всё ли там в порядке, живы ли соседи. Отдыхал немного и отправлялся в нелегкий обратный путь. Был он, как все в ту пору, конечно же, истощенным и слабым. В один из таких визитов страшной зимой сорок второго года пришёл он в свою комнату, где во время бомбежки были выбиты все стекла в большом «венецианском» окне, и всё промерзло и отсырело. Собравшись с силами, решил навести хоть какой-то порядок. Прибрал, как смог, осколки, грязь. Заглянул зачем-то, невзначай, в буфет. В самом низу его из-за запыленных чашек и банок выглядывал уголок какой-то холстинки. Что еще за тряпки в буфете? Непорядок! Потянул. И вытащил довольно большой мешок с хлебными сухарями!

Мама  никогда не выбрасывала остававшиеся куски хлеба: не могла, рука не поднималась. Сушила их и складывала в мешочек. Потом использовала либо в котлеты, либо в качестве панировочных, а то и пекла очень вкусную шарлотку. Вот на этот клад и натолкнулся отец той зимой.  Вот после этой уборки папа уже старался бывать дома каждую неделю. В казарму не забрал это специально, чтобы не съесть все сразу, растянуть на дольше".

 К этому, впрочем, могу добавить разве что некоторые детали и уточнения. В частности,  о том самом "венецианском" окне. Помимо того, что описала моя сестра, мне помнится из рассказов отца и такая деталь: из-за выбитых стёкол образовался не просто непорядок. От окна и до середины комнаты намело гору снега, покрывшуюся ледяной коркой. И ещё к рассказанному Женей эпизоду о сухарях. Мне помнится, папа рассказывал, что несколько сухарей он всё-таки взял с собой, отправляясь в казарму. Но не донёс, не выдержал. Он грыз их по пути. Грыз яростно, как только может делать это смертельно изголодавшийся человек, и слёзы текли по его лицу, слёзы счастья. Нет, текли по лицу не только слёзы. Когда отец подошёл к казарме, встретивший его дневальный спросил:

- Товарищ старший политрук, вы ранены что ли?

- Да нет, - отвечает отец, - не ранен, а почему, собственно…?

- Так ведь у вас кровь на лице.

Оказывается,  отец сухарями разодрал себе рот, но не замечал боли, потому что все его чувства превратились в одно – сильнейшее – утоление голода.

Из политотдела пожарной охраны, как правильно пишет моя сестра, он был переведён в Политуправление Балтийского флота, но не в самом начале войны, а лишь в июле 1942 года. Это было повышение по должности и по званию, потому и маме в эвакуации стали по аттестату платить немного больше. Подразделение, в которое отца определили в Политуправлении, называлось «Отдел печати». На самом деле функции этого отдела были значительно шире. Его с успехом можно было назвать отделом пропаганды. С этим отделом сотрудничала практически вся творческая интеллигенция  блокадного Ленинграда: писатели, поэты, композиторы, артисты, художники. Причём характерно, что  функция  эта  в  значительной  мере принадлежала по факту именно Политуправлению Балтийского флота. Насколько важна была эта работа для тех, кто защищал город, можно понять, вспомнив Девятую симфонию Дмитрия Шостаковича и то, как исполнялась она голодными оркестрантами в промёрзшем Большом зале Ленинградской филармонии, вспомнив проникновенный голос поэтессы Ольги Берггольц, звучавший из репродукторов, сменяя стук метронома. Отец организовывал встречи писателей, артистов с моряками, публикации статей, очерков и стихов во флотской печати, сам редактировал периодическую брошюру «Балтиец, отомсти!».

 

​

 

В этой брошюре публиковались документальные материалы и фотографии о зверствах фашистов на оккупированных территориях. Безусловно, эта брошюра поднимала не только боевой дух защитников города, но и ту благородную ярость, о которой пелось в первой песне Великой Отечественной войны.  Из истории известно, что в критический для Ленинграда момент, когда Верховное главнокомандование уже готовилось принять решение о сдаче города, был отдан приказ о затоплении боевых кораблей Балтийского флота для того, чтобы они не достались врагу. Снятые с этих кораблей моряки были отправлены на передовые рубежи обороны в боевые порядки пехоты. Их переодели в серые солдатские шинели и расположили в окопах. Но когда они поднимались в атаку, это наводило смертельный ужас на гитлеровцев, потому что в суровые зимы 1941 и 1942 годов в сорокаградусные морозы моряки сбрасывали с себя солдатские шинели, стягивали гимнастёрки, скидывали шапки, вытаскивали откуда-то из карманов помятые бескозырки и, закусив ленточки в зубах, в одних своих полосатых тельняшках, все рослые, широкогрудые, с винтовками и автоматами ППШ наперевес  молча  устремлялись на вражеские траншеи.  От одного этого невероятного зрелища немцы бросали оружие и обращались в бегство, истошно вопя: „Der schwarze Tod!“ (Чёрная смерть).

 

В период службы в отделе печати Политуправления отец часто встречался с известными деятелями культуры: Николаем Черкасовым, Всеволодом Вишневским, Львом Успенским, Всеволодом Азаровым, Михаилом Дудиным и многими другими.

 

​

Ефим Ковалерчук с народным артистом РСФСР Н.К. Черкасовым. Июль 1941 г.

 

 С некоторыми из них он оставался в приятельских отношениях ещё долгие годы после войны. Но и сам отец в годы войны писал много статей и очерков, получая материал не просто из первых рук, но сам  непосредственно  бывал на передовой, на аэродромах морской авиации, не раз поднимался с флотскими лётчиками в воздух, всё стремился увидеть своими глазами, сам пережить. Поэтому публикации его отличались подлинной достоверностью и не встречали критики со стороны профессионалов. В 1943 году, когда в Советском Союзе для командного состава вооружённых сил был официально восстановлен статус офицеров и в военную форму введены погоны, отцу было присвоено воинское звание капитан-лейтенанта.

 

​

 

После  прорыва блокады Ленинграда боевые части Балтфлота вместе с войсками Ленинградского и Волховского фронтов перешли в наступление, и линия фронта стала постепенно отдвигаться на Запад. Ленинград полностью был освобождён от вражеской блокады, и отец стал хлопотать о возвращении семьи из эвакуации, где находились мы с мамой буквально в бедственном материальном положении. На обращение Начальника Политуправления к председателю Ленгорисполкома был получен категорический отказ. Однако  отец не только всегда верил в торжество справедливости, но и привык добиваться своего. Как ему это удалось, я не знаю, но не прошло и месяца с момента получения отказа, как мама  с нами уже выезжала из Фрунзе. А 29 сентября папа уже встречал нас на вокзале в Ленинграде.

Тем временем Красная Армия развивала наступление. Открылся, наконец, Второй фронт. Гитлеровское командование вынуждено было часть своих сил перебросить на Запад в Арденны, что в определённой мере способствовало успеху наступления наших войск. Немцы были вытеснены из Прибалтики, оставив Ревель, вернувший вскоре своё исконное  эстонское название Таллин. Туда, в Таллин в марте 1945 года был переведён штаб и Политуправление Балтийского флота. Мама после столь долгой разлуки не хотела больше расставаться с папой и, взяв с собой нас, детей, отправилась вслед за папой в Таллин.

Отец продолжал свою бурную деятельность в отделе печати. Это не просто так сказано «бурную». Это было действительно так.  Его даже так прозвали: «Бурнопламенный». Об этом пишет Николай Григорьевич Михайловский, тоже военный журналист, мемуары которого мне удалось обнаружить в Интернете: Михайловский Н.Г. "Таллинский дневник", стр. 64-65. Вот строки из Таллинского дневника Н. Михайловского:

 

"... люди в «команде» Лепского подобрались самые различные — от степенного, невозмутимо восседавшего за письменным столом майора Петра Степановича Мягкова, который обстоятельно и неторопливо писал пропагандистские статьи и составлял обзоры для начальства, до бурнопламенного капитана 3-го ранга Ефима Ковалерчука.

Эпитет «бурнопламенный» соответствовал не только его порывистой, пробивной натуре, но и послужному списку. Ефим Семёнович, старый моряк-пограничник, участвовал в 1933 году в первом переходе кораблей с Балтики на Север по только что построенному Беломорско-Балтийскому каналу. Потом он стал флотским литератором. В Таллине он сумел мобилизовать полиграфическое хозяйство для нужд флота. Шумел, требовал, что-то доказывал в кабинете директора типографии «Коммунист» хладнокровного эстонца Лаази и добивался, что сданная в набор рукопись уже на следующий день превращалась в готовую брошюру, листовку или бюллетень".

     В начале апреля началась одна из важнейших операций Второй мировой войны по разгрому крупной группировки сил Германии в Восточной Пруссии. Отца отправляют в район Кёнигсберга, где он принимает непосредственное участие в боевых действиях. В результате тяжёлых, со значительными потерями, боёв город был взят. Отца награждают медалью «За взятие Кёнигсберга». К тому времени он уже был награждён орденом Красной Звезды, Орденом Красного Знамени и медалью «За оборону Ленинграда». Второго ордена Красной Звезды отец удостоился за участие в штурме Пиллау. Мне помнится из отцовских рассказов, что десант осуществлялся под шквальным огнём из крепости противника. Преодолеть полосу поражения по пояс, а порой и по грудь в ледяной апрельской воде бегом не очень-то удавалось. Добраться до берега, до мёртвой зоны, где вражеские пули уже достать не могли, удалось не многим счастливцам. И это великое счастье, что отец оказался среди них. Конечно его сильный организм, закалка, морская выучка способствовали этой удаче, но всё же и Провидение от пули его уберегло, слава Богу! А сколько молодых ребят, необученных, только что призванных, не живших ещё толком, полегло в эту апрельскую воду! Но кто тогда считался с жертвами, с заранее и хладнокровно рассчитанными  где-то  в  штабе «потенциальными потерями живой силы»?

 Трофеи в этом бою тоже не так легко дались.  Было б так легко, так и машину Opel-Admiral отец к трофеям бы присовокупил. Но повредил он машину той же гранатой, которая и генерала, и шофёра навеки успокоила. Зато кроме мундира с орденами ещё оружие в качестве трофеев досталось: пистолет и две парадные сабли. Как раз пистолет отец сразу и взял, а за чемоданом с мундиром и саблями он бойцов уже после боя послал. Всё это, кроме пистолета, было вскоре передано в музейное хранилище. Пистолет оказался не простой, а с дарственной монограммой. Награда это была генералу от самого фюрера. Уж что-что, а пистолет этот я сам в руках держал и монограмму через лупу рассматривал. В диковину было, что разбирался он без единого винтика. У нас ведь в войну пистолета Макарова ещё не было, а Стечкина разобрать-собрать отвёртка нужна была. Когда я подрос и стал этим пистолетом интересоваться, отец благоразумно отнёс его в военкомат и сдал.

В представлении к награждению орденом Красной Звезды, которое мне удалось найти на сайте "Подвиг народа", написано следующее:

 

 "В десантной операции 26 апреля 1945 года высаживался на косу Фриш-Нерунг вместе с первым эшелоном, первым выбросился с катера в воду, увлекая своим примером гвардейцев полка подполковника Козлова, впервые участвовавших в десанте. На берегу шёл вместе с боевыми порядками и участвовал в отражении ожесточённых атак противника, рвавшегося к командному пункту отряда. Из своего личного оружия уничтожил 4-х солдат и офицеров противника"

 

Когда я готовил публикацию к 75-летию Победы для проекта "Бессмертный полк нашей Общины", я решил проиллюстрировать рассказ о штурме Пиллау кадрами фронтовой кинохроники просто для общего представления. Но меня ждал сюрприз. Точнее, это был невероятной силы шок в самом позитивном смысле. В случайных кадрах кинохроники я увидел живое лицо моего отца, причём в течение целых восьми секунд! Всё это наши читатели могут увидеть на нашем же портале по ссылке, которая приводится в конце текста.

 

После взятия Пиллау до Победы оставалось две недели, долгих две недели кровопролитных боёв. До Берлина отец не дошёл. В Восточной Пруссии и Померании было ещё много работы: остатки немецких войск отчаянно сопротивлялись до самой капитуляции, нанося нашим войскам ощутимый урон. И после капитуляции немало ещё наших людей погибло от рук бродячих фашистских недобитков. Но Победа была достигнута, и это было величайшее счастье. Конец войне!  А в Берлине отец, всё-таки побывал и не один раз. Буднично так, в командировках. Восточный Берлин стал советской оккупационной зоной, и военному корреспонденту, офицеру отдела печати Политуправления флота там работы хватало. Закончил отец войну капитаном третьего ранга. Закончил, можно сказать, благополучно, даже больше того, на долю моего отца выпало величайшее счастье не только остаться живым, но даже не получить ни единого ранения. А ведь он с первого и до последнего дня войны не отсиживался в штабе, а как истинный военный корреспондент, журналист, постоянно бывал на переднем  крае  и  непосредственно  участвовал в боях, свидетельством чему — его весомые боевые награды. Во время тяжёлых оборонительных боёв за Ленинград он бывал и в Кронштадте, и на Ораниенбаумском плацдарме. В самом Ленинграде помимо жестокого голода и холода постоянно подвергался опасности при артобстрелах и бомбёжках, участвовал в прорыве блокады, в боях за Либаву и Ревель (сейчас Лиепая и Таллин), за Мемель (Клайпеда) и Данциг (Гданьск), во взятии Кенигсберга и в штурме Пиллау. Да мало ли ещё в каких переделках пришлось побывать за эти долгие и страшные четыре военных года. Но всюду судьба ли, любовь ли жены, ангел хранитель или сам Всевышний берегли его и от пуль, и от сколков. И оба брата отца: старший – артиллерист и младший  — авиатор тоже вернулись с войны живыми и невредимыми, точно как в известной песне "Баллада о красках" Оскара Фельцмана на стихи Роберта Рождественского. А вот сразу после войны видно расслабился уставший ангел-хранитель.

 В совершенно мирной обстановке первым получил ранение наш отец. В первый же послевоенный отпуск он вместе с нами отправился, конечно же, к своему младшему брату в Полтаву.  Несчастье  произошло  в поезде. Машинист паровоза ночью, не рассчитав скорость в пределах станции при заходе под водозаборный кран, резко затормозил. Десятки спящих пассажиров попадали с полок. Отец спал на верхней полке вместе со мной, пятилетним ребёнком. Меня он инстинктивно успел оттолкнуть к стенке, увеличив тем самым скорость своего падения, и телом своим разбил вагонное стекло, навалившись всей тяжестью тела на собственную руку, попавшую прямо на оставшиеся в раме острые осколки стекла. Безопасно рассыпàвшихся стёкол тогда ещё не было.  Стеклом папе разрезало мышечную ткань предплечья до самой кости. Из вскрывшихся артерий кровь хлынула мощным потоком. Света не было. В потёмках маме удалось наложить жгут из какой-то тряпицы. Пока подоспела врачебная помощь, отец потерял довольно много крови. Опытный фронтовой врач сумел прямо в вагоне наложить швы,  не вызвав при этом посттравматических осложнений.

Старший папин брат дядя Лёля, тоже прошедший всю войну невредимым, прожил после войны не более десятка лет и умер от рака.

А младший дядя Сёма и вовсе получил тяжелейшее пулевое ранение в живот в самое мирное время. Несчастный случай: возвращался со свадьбы моей сестры из Ленинграда в Полтаву, при пересадке в Харькове вышел из здания вокзала на привокзальную площадь, а тут, надо же беде случиться, милиционер пытаясь задержать преступника, погнался за ним, держа  пистолет на взводе со снятым предохранителем, споткнулся и произвёл непреднамеренный выстрел. Пуля попала моему дяде в живот. Он долго лечился, приобрёл болезнь Паркинсона и умер, пережив моего отца всего на пять лет.

В 1947 году Политуправление Балтийского флота передислоцировалось в Пиллау, в тот самый Пиллау, в штурме которого отцу пришлось участвовать. Мама не замедлила отправиться вслед за отцом. К другим офицерам тоже стали приезжать семьи. В городе постепенно налаживалась мирная жизнь. Открылась школа, в которой Женя начала учиться в пятом классе вместе с другими приехавшими туда детьми. Через год и мне пришла пора поступать в школу. Сохранился мой табель за первый класс, на котором так и написано: 1-й класс Пиллауской средней школы. Это название сохранялось за городом до октября 1949 года, когда была образована ГДР – Германская демократическая республика – в границах, определённых Потсдамской конференцией как советская оккупационная зона. На остальной территории Германии была, как известно, образована Федеративная республика Германия. Восточная Пруссия, согласно решению той же Потсдамской конференции отошла к Советскому Союзу и стала именоваться Калининградской областью, поскольку Кенигсберг был переименован в Калининград. Пиллау тоже дали новое имя. Город стал называться Балтийск. Мы с мамой и Женей уехали из Балтийска в 1949 году накануне учебного года. Впервые, кажется, после военной разлуки родители решились на такой шаг, но иначе было нельзя: школа в Балтийске была очень слабой, это могло негативно сказаться на нашем образовании. Учиться надо было в Ленинграде. Да и комната стояла пустая, не забронированная, был риск остаться без жилья.

Отец до 1950 года оставался в Балтийске, в Политуправлении флота. Но срок службы в звании капитана третьего ранга давно вышел, а должности на повышение в Политуправлении не предвиделось. Предложили должность замполита аварийно-спасательного батальона в Клайпеду. Пришлось соглашаться. В литовской Клайпеде начались у отца новые служебные заботы. Это уже не творческая журналистская деятельность, а работа с личным составом. Народ не простой. Матросы специалисты-водолазы, многие из них фронтовики, нрава крутого и независимого. А уж в увольнение пойдут, так напьются так, что хоть святых выноси. Задача батальона на несколько лет вперёд – находить неразорвавшиеся торпеды, мины, поднимать, буксировать в залив и там взрывать. Приезжали мы к отцу в Клайпеду на все летние каникулы. Звание отцу присвоили капитана второго ранга, после чего перевели обратно в Балтийск, но теперь уже на судоремонтный завод и тоже замполитом. Ну, здесь хоть личный состав не такой крутой был. Однако устал отец от службы, а приобрёл лишь кучу болячек. Больше четверти века календарных и 34 года льготных лет военной службы не прошли бесследно, сказались, конечно, и война, и суровые условия Севера и постоянное нервное напряжение последних лет. При этом в офицерской карьере уже давно ничего не светило. Пора было подавать рапорт на увольнение в запас, что он и сделал, закончив службу в конце 1953 года.

 

​

Дембель!

 

 Наконец он вернулся в Ленинград к родному очагу, к жене и детям, обретя относительный покой. Пришлось, правда, ещё побороться за пенсию, ведь подсчёт произвели поначалу недобросовестно. Свои права отец отстоять сумел, перерасчёт был сделан, и размер пенсии немного увеличился. Но прокормить семью с двумя детьми на такую пенсию было немыслимо, надо было устраиваться на работу. Работа нашлась совсем недалеко от дома, но на очень маленькую зарплату. Называлась его новая работа инженер-методист в научно техническом обществе машиностроения. Понятное дело, что инженерного образования у него никогда не было, но зато организаторских способностей хоть отбавляй. Именно это от него и требовалось. В его обязанности входила организация научно-технических конференций, семинаров, встреч, лекций, докладов, обмен передовым опытом, публикации сообщений о научно-технических разработках, причём последнее было ему наиболее близко, а кроме того и организация разного рода торжеств, что ему всегда удавалось с блеском. Стал он выполнять эту работу со свойственной ему энергией и напористостью, и руководство было им вполне довольно. Наряду с организаторскими способностями свойственен был отцу постоянный альтруизм. Он никогда не считался с личным временем, готов был и в отпуске выполнять служебные обязанности.

 

Однако, хотелось отцу заняться чем-нибудь для души. Его всегда тянуло ко всякого рода новинкам. У нас у первых в нашей коммунальной квартире появился телевизор, это когда отец ещё был на военной службе. Телевизор этот назывался "Т2 Ленинград" и выпущен он  был на ленинградском  заводе им. Козицкого, скопированный с трофейного образца. Очень  большой телевизор  с очень маленьким экраном, к которому приставляли линзу, наполненную дистиллированной водой. Потом папа приобрёл первый советский бытовой магнитофон, точнее это была магнитофонная приставка к проигрывателю, эдакая невообразимая каракатица, которая ставилась на диск электрограммофона, а ламповый усилитель размещался в отдельном блоке. Очень забавлялись мы все этой игрушкой, особенно когда приходили гости, например папин друг и бывший его начальник полковник Семён Израилевич Портнов, тоже вышедший на пенсию, с которым они затевали порой споры, записывали на магнитную ленту, а потом  радовались как дети, прослушивая запись.

Гости,  кстати,  у нас собирались часто, как по праздникам государственным, так и по семейным, да и еврейские праздники не забывали, приурочивая их как-то к государственным. Родственников и друзей  собиралось  много, некоторые приходили с детьми. Нам, детям, накрывали отдельный детский стол, которым служил стол письменный. А взрослые, если не помещались все вокруг стола, то образовывали "вторую очередь", отсиживаясь на диване или на кровати, причём без обид, зная, что угощений хватит всем: и фаршированная рыба, и фаршмак, и кугл, и шейка, и цимес, а к чаю непременный пирог с маком или "наполеон", и рогалики, и  манделах, и кихелах... Всё это мама умела делать великолепно. Выпивали: кто водочку, кто наливки или кагор. Пели песни то фронтовые, то лирические. Семён Израилевич садился к пианино, что-то подыгрывал по-тапёрски или запевал своим могучим рокочущим басом: "Ло мир алле инэйнем, немен! Немен абиселе ва-а-айн..."* и все дружно подхватывали, не опасаясь соседей по коммуналке, потому что шёл уже 1954-й, 1955-й год, когда жуткая волна "дела врачей" уже схлынула, да и соседи относились к нам дружелюбно, причём даже в самом страшном 1952 году. Папа запевал весёлую  "Ди мезинке ойсгегебен..."**  Или ставил целое представление немого кино, изображая сразу двух персонажей: знаменитого сыщика Ната Пинкертона и грабителя, которого сыщик преследовал. Он использовал  при этом в качестве реквизита всего два предмета: стул и кепку, которую время от времени переворачивал задом наперёд, когда изображал погоню за преступником на авто, несущемся с "бешеной" скоростью. Содержание невидимых титров он  "зачитывал" дикторским голосом, а Семён Израилевич играл на пианино как заядлый тапёр синематографа. Всё это было очень комично, и гости от души хохотали.  Иногда отец  читал  "Поэму о рыжем Мотеле" Иосифа Уткина или "Одесские рассказы" Исаака Бабеля. Получалось это у него очень артистично.

___________________

* Застольная еврейская песня

** Свадебная еврейская песня "Младшенькую замуж выдаю"

 

 

***

 

Итак, отца всегда тянуло ко всякого рода новинкам техники. Фотографией он занимался давно, ещё с молодых лет, а тут появилась очередная новинка – любительская киносъёмка, и отец приобретает первую любительскую 8-миллиметровую кинокамеру Admira чешского производства. Именно благодаря этой камере удалось сохранить образ моего отца в движении. В своё время мы нередко пересматривали отснятые на эту камеру кадры, но когда пришла пора новых технологий и была сделана попытка эти старые целлулоидные киноплёнки оцифровать, оказалось, что плёнки эти безнадёжно пересохли и пропустить их через проектор уже нет никакой возможности: они просто рассыпаются от прикосновения. Тем не менее, некоторые кадры всё-таки оцифровать удалось, и в конце этого текста  их можно будет посмотреть в видео-формате.

 

В последние годы жизни отец стал весьма профессионально заниматься филателией. Это увлечение было в определённой мере у него и раньше, почему и Женя в своё время стала заниматься марками. Но теперь под влиянием зятя  Юзи (Иосифа) он достиг в этом деле такого совершенства, что с успехом мог выставляться на филателистических выставках.

 

А вот улучшить жилищные условия ему так и не удалось. Пытался было обращаться к властям, получил отказ и, несмотря на свою обычную настойчивость, здесь добиться уже ничего не мог. Да и запал уже был не тот, и дело, вообще-то говоря, было безнадёжное. Произвели в 1962 году обмен жилья: из одной коммуналки уехали в другую коммуналку, чуть поменьше и потише, вот и все преимущества. В отдельной квартире папе нашему так пожить никогда и не довелось. Пытались мы с Женей к 30–летию Победы выхлопотать папе квартиру как фронтовику, прошедшему войну от первого и до последнего дня, но и эта попытка потерпела полный провал.

Здоровье отца было изрядно подорвано многочисленными испытаниями, выпавшими на его долю. Первый звонок, как говорится, прозвенел ему ещё в конце пятидесятых, а в 1962 году случился обширный инфаркт миокарда сразу в трёх местах: передней и боковой стенок и перегородки. Болезнь приковала его к постели на довольно длительное время. В больнице им. Куйбышева на Литейном отец пролежал целых два месяца. Но он поправился, больше стал уделять внимание своему здоровью, не курил, старался по возможности больше двигаться, занимался щадящей гимнастикой. В отпуск они с мамой ездили в путешествия в основном к родственникам и друзьям в гости: в Киев, в Полтаву, в Ужгород. Все путешествия папа стремился запечатлеть на киноплёнку. Работать отец продолжал до 70-летнего возраста. Только в 1976 году он окончательно ушёл на пенсию. В последние годы отпуск они с мамой больше проводили на даче в Луге, забирая с собой внучек  Лиду и Валю.

В зимние месяцы он увлечённо занимался филателией, своими книгами, много читал, пытался писать. Но всё то, что было им написано в эти годы, осталось незавершённым и до публикации не дошло. В комнате, которую они с мамой занимали на улице Красной Связи 6, был небольшой закуток, бывшая кладовка, которую отец приспособил под кабинет. Без окна, площадью не больше трёх квадратных метров, «кабинет» этот удивительным образом вмещал в себя письменный стол и книжные стеллажи до самого потолка (а потолки там были высокие), на которых размещалась библиотека – папина гордость – насчитывавшая около двух тысяч томов. По-видимому, отец довольно остро переживал стремительно приближающуюся старость, понимал преждевременность этого явления, имея в виду, что в роду у него было немало долгожителей. По крайней мере, бабушка его Черня прожила до 96-летнего возраста и умерла в блокаду, не будь которой, может быть жила бы и дольше. Её мать, рассказывают, дожила до 101 года. Дед Соломон, папин отец, умер в 1971 году в возрасте 94 лет.

Что творилось в душе у отца в это время – об этом теперь можно только догадываться. Внешне он продолжал оставаться жизнерадостным, общительным. Но он не мог не ощущать неудовлетворённости жизнью. Прежде всего, это касалось жилищных условий, ограниченности материальных возможностей, никак не соответствовавших его заслугам. Конечно, его всегда приглашали на всякие мероприятия, связанные с ветеранским движением, его чествовали по случаю каждого юбилея, награждали всевозможными значками и грамотами. Но он по-прежнему вынужден был ютиться в маленькой комнате коммунальной квартиры, и, хотя отношения с соседями были в общем хорошие, приходилось пользоваться общим туалетом и общей ванной, когда наступала его очередь, общим телефоном, общей кухней, испытывать все прочие «прелести» коммунального жилья. Приходилось довольствоваться более чем скромной пенсией, за которую, как уже говорилось, пришлось ещё побороться. Так или примерно так жили, впрочем, практически все его бывшие сослуживцы, но от этого было ему не легче. Разумеется, он видел, не мог не видеть лицемерия правящего режима, верхушки той партии, принадлежностью к которой он так гордился и дорожил. Безусловно, он видел проявления в стране антисемитизма, неофициального, но идущего явно сверху, а потому государственного, проявлявшегося не только на бытовом уровне. Он помнил «дело врачей» 1952 – 1953 годов и звучавшие тогда выкрики в массах: «жиды, убирайтесь в свою (!) Палестину!».

Но он хотел верить и верил в то, что это явление преходящее и буквально вот-вот исчезнет. Он осуждал тех, кто уезжал или стремился уехать в Израиль или в Америку. Как бы подчёркивая своё право на проявление еврейских чувств, отец любил в компаниях петь еврейские песни. Он мог рассказывать о еврейских традициях, сам, правда, никогда их не соблюдая. Любил  рассказывать еврейские анекдоты. Отец очень чутко реагировал на появлявшиеся в период хрущовской оттепели литературные публикации, касающиеся еврейского вопроса. Перепечатывал для себя стихи Бориса Слуцкого, Евгения Евтушенко. Стихотворение Евтушенко "Бабий Яр" стало в нашей семье событием невиданного масштаба.  Папа, конечно же, выписывал Литературную газету, поэтому евтушенковский "Бабий Яр" мы прочитали раньше многих других. К нам приходили родственники и друзья специально, чтобы ещё и ещё раз перечитать вместе это эпохальное произведение выдающегося русского поэта.

 

Отец всегда живо интересовался политикой, внимательно читал газетные публикации, особенно любил читать статьи политических обозревателей, ведь сам он когда-то тоже выступал в качестве политического обозревателя военных газет. В 70 – е годы сообщения газет, радио и телевидения на международные темы были наполнены духом холодной войны, нагнетанием военной истерии, постоянно грозящей превратить эту холодную войну в войну горячую. При этом всё явственнее проступала ложь о загнивании капитализма,  а миф о процветании советской страны, где «социализм победил полностью и окончательно»  никак не соответствовал реальному уровню жизни народа. Всё это наряду с обострёнными переживаниями за родных и близких, за каждую происходящую у них неурядицу, с постоянными тревогами за судьбы детей и внучек, - всё это вместе взятое наверняка создавало в душе у отца постоянное чувство щемящей тоски. Этого нельзя утверждать наверняка, всё это, в конце концов, только домыслы, поскольку внешне, повторяю, отец старался таких чувств не проявлять. Тем не менее, он вдруг вновь стал покуривать, вроде бы и не всерьёз, а так, «стрельнёт» бывало сигаретку – другую то у меня, то у соседа Васи Шпаковича, да всё чаще и чаще. Моя тётушка Галя, которая курила тогда очень много, частенько тоже угощала папу сигареткой. Подмигнёт заговорщически и тайком от мамы уводит его на балкон курить. С учётом давнего заболевания сосудистой системы «баловство» это сыграло зловещую роль. У папы стал быстро прогрессировать облитерирующий эндартериит. Характерным симптомом этого  заболевания  была появившаяся у него перемежающаяся хромота. Сначала это проявлялось в сильных болях в ногах. В кровеносных сосудах, вероятно, образовывались тромбы. А в начале апреля 1977 года этот процесс приобрёл катастрофический характер. Образовавшийся тромб закупорил кровеносный сосуд стенки кишечника, что вызвало некроз тканей вокруг этого сосуда. Процесс развивался очень быстро, и когда папу с сильными болями в животе доставили скорой помощью в больницу, потребовалась срочная операция. Пока его готовили к операции, у него ещё в палате случилась обильная рвота с чёрными массами свернувшейся крови. Когда его перекладывали на каталку, чтобы увезти в операционную, он, посмотрев на маму глазами, полными тоски  и  страдания, произнёс чуть слышно: «Уже?». Этот полувопрос - полуутверждение был не о готовности к операции. Он почувствовал, он понял, что уже не вернётся больше ни в эту палату, ни домой, никуда он больше не вернётся. Он понял, что уже так быстро, так рано закончилось его земное существование. Оперировавшая его врач рассказывала, что, вскрыв брюшную полость, сама ужаснулась, увидев кишечник, на две трети поражённый гангреной. Началась работа по иссечению поражённых участков, промывка брюшной полости, но эта тяжелейшая операция оказалась уже не под силу больному папиному сердцу. Он скончался на операционном столе. Это случилось 5 апреля 1977 года. Вскрытие показало, что перенёс он в своей жизни не один инфаркт. Сердце его было покрыто рубцами от многочисленных микроинфарктов, когда-то перенесённых им на ногах. Конечно, он жаловался не раз на сердечные боли, валидол был его постоянным спутником, но боли сердца он переносил стойко.

Хоронили папу 8 апреля на Северном кладбище, куда со всех концов России и Украины приехали родные и близкие. Ему, как заслуженному ветерану Вооружённых Сил были отданы воинские почести, правда, не от Военно-морского флота, а от авиации. Отделение солдат полка связи 76-й Воздушной Армии произвело скромный троекратный прощальный салют. Я в то время сам служил в составе этой Воздушной Армии, правда в Архангельске, но командир полка связи в Каменке под Ленинградом полковник Донат Николаевич Маров меня знал и хорошо ко мне относился. Именно он распорядился в отношении этого прощального салюта.

В  это время  Валя в Архангельске была беременна нашим первым ребёнком. Над свежей папиной могилой я поклялся, что если родится сын, назову его Ефимом. Родилась у нас дочка Оля. А в 1980 году родился сын, который в соответствии с моей клятвой получил имя своего деда. Вот и он уже повзрослел, возмужал, получил прекрасное образование, женился, вырастил сына и дочь, и не далёк тот день, когда продолжат и они наш старинный род, о древней истории которого мы можем только догадываться. Есть уже и сегодня у моего отца правнук, носящий нашу родовую фамилию. Это Габриэль, сын Ефима, который, мы надеемся, тоже будет с достоинством прибавлять добрую славу нашему роду.

 Поведать им – Габриэлю и его будущим детям – продолжателям нашего рода, а также и всем нашим детям, внукам и правнукам жизнеописание одного из самых выдающихся его представителей и было задачей моего повествования. Это касается и всех наших родственников, близких и дальних, число которых (только живых) в нашем родословном дереве превышает  две сотни. Надеюсь, что это повествование не оставит равнодушными и наших друзей, знакомых, а также и вовсе не знакомых читателей и подписчиков портала "Круг интересов".