Первая встреча с академиком С.П. Королевым

и её последствия

 

Наконец, наступило 18 марта 1960 года. Это была пятница. Ближе к концу рабочего дня мне в очередной раз позвонила все та же секретарша А.И.Бурназяна и передала его поручение: в понедельник 21 марта, как обычно, ровно в 9.00 быть у проходной Института биофизики, имея при себе паспорт и допуск по форме 1. Но на этот раз она добавила, что А.И. просил меня взять с собой опытного специалиста – радиобиолога, по моему усмотрению. Естественно, что в то время опытных специалистов – радиобиологов в Институте биофизики было достаточно много, но я по согласованию с начальником нашего отдела и одновременно зам. директора ИБФ Ю.Г.Нефедовым выбрал Николая Ивановича Рыжова (впоследствии доктора биологических наук, заведующего радиобиологическим отделом ИМБП), с которым мы к тому времени уже много раз вместе работали в командировках на

различных объектах.

На естественный вопрос Н.И. Рыжова о том, куда и зачем мы едем и как нужно к этой поездке подготовиться, я ответил, что не имею на этот счет совершенно никакого представления, но добавил, что мне уже неоднократно приходилось выполнять подобные поручения А.И. Бурназяна и ориентироваться непосредственно на месте назначения. В том году в марте было очень много снега, в субботу и в воскресенье мы с друзьями с большим удовольствием катались на лыжах, а  после обеда я занялся очисткой крыши своего гаража от обильного снега. Моим соседом по гаражу был тогда Константин Владимирович Смирнов, впоследствии первый ученый секретарь ИМБП, доктор медицинских наук, ученик А.В.Лебединского. Во время очередного перекура он неожиданно спросил меня, знаю ли я кто такой академик Королев? Я ответил отрицательно. Тогда он мне рассказал, что недавно держал в руках западногерманский жернал «Штерн», кем-то привезенный из ФРГ, и что на обложке этого журнала был большой портрет академика С.П.Королева, руководителя ракетно-космической программы СССР, а в самом журнале – посвященная ему подробная статья.

В понедельник 21 марта мы с Н.И.Рыжовым в 8.50 встретились у проходной Института биофизики. Через несколько минут к нам подошёл представитель какого-то предприятия или ведомства, спросил, есть ли среди нас Е.Е. Ковалев и пригласил в автомашину. Мы выехали  из Москвы по Ярославскому шоссе, доехали до Подлипок, свернули с шоссе направо в сторону закрытых ворот, которые при подъезде к ним нашей машины автоматически открылись и снова закрылись, когда мы въехали внутрь. Мы оказались в замкнутом пространстве. Потом уже  я  узнал, что мы въехали в так называемую «мышеловку». К машине подошел вооруженный охранник, что-то спросил у сопровождающего нас представителя и разрешил въехать на территорию какого-то огромного предприятия. Никаких пропусков у нас при этом, конечно, не было. Мы подъехали к двухэтажному зданию и поднялись на второй этаж. Сопровождающий представитель ввёл нас в большую приемную, передал нас на попечение секретарши и попрощался с нами.

Секретарша, узнав наши фамилии, вошла в левый кабинет. Она была там, наверное, меньше минуты.  За  это  время  я успел прочитать табличку на двери. На ней было написано: "Академик С.П. Королев". Секретарша пригласила нас войти в этот кабинет. Это оказался довольно большой зал, слева находился длинный стол для заседаний, а справа у окна – большой письменный стол, за которым сидел и что-то писал С.П.Королев. Он, не отрываясь от своей работы, жестом пригласил нас сесть в кресла перед его столом. Мы ждали совсем недолго, но за это время я внезапно вспомнил вчерашний рассказ К. Смирнова о журнале «Штерн», портрете и статье о С.П. Королеве.

Прошло совсем немного времени после этого рассказа, и вот уже я сижу в его кабинете. При этом неизвестное мне тогда решение А.И. Бурназяна о моем визите к С.П. Королеву было принято им ещё в пятницу.  Меня  поразило  это необычное совпадение и я успел подумать, что назревает что-то очень важное в моей жизни и, как потом оказалось, не ошибся. Через пару минут С.П. Королев отложил в сторону свою работу, поздоровался с нами и попросил наши паспорта и справки-допуски. Затем он сказал нам буквально следующее. Подготовлен проект постановления Правительства СССР о первом полёте человека в Космос, который должен скоро состояться. (В это время я подумал, не снится ли мне все это?). К этому постановлению подготовлено также несколько приложений, одно из них относится к проблеме обеспечения радиационной безопасности первого космического полета. Оно было подготовлено Комиссией при Президиуме АН СССР по исследованию и использованию космического пространства под председательством академика Благонравова.

Сергей Павлович сказал нам, что хотя он и не специалист по этой проблеме, но чувствует, что здесь что-то не так, как надо. Недавно (по видимому, в прошедшую пятницу 18 марта) он обсуждал этот срочный вопрос с А.И. Бурназяном, с которым они хорошо знакомы. Мы познакомились с ним, сказал Сергей Павлович, при первом подводном запуске межконтинентальной ракеты с атомной подводной лодки. Я считаю, сказал он, что условия жизни человека на будущих космических кораблях будут очень близки к условиям на атомных подводных лодках. Я попросил Аветика Игнатьевича, добавил  Сергей Павлович,  направить ко мне специалистов, практически работавших по решению

этой проблемы на АПЛ. Затем он показал нам это приложение и попросил высказать наше мнение. Текст приложения занимал примерно полстраницы. Для обоснования требований к радиационной безопасности первого космического полета авторы  приложения  использовали  нормы  радиационной

безопасности для персонала, работающего с ионизирующими излучениями, действовавшие в то время в СССР. Эти нормативы были установлены, исходя из условий постоянного облучения персонала в течение 40 лет профессиональной деятельности.

Нам было совершенно ясно, что эти нормы радиационной безопасности нельзя применять к условиям кратковременных космических полетов. Мы сказали об этом Сергею Павловичу, а также рассказали о том, какие нормативы в данное время применяются на атомных подводных лодках в условиях нормальной эксплуатации и при ликвидации аварийных ситуаций. После этого он задал нам следующий прямой вопрос: «Какое значение предельной дозы радиации вы рекомендуете для первого космического полета человека?» Мы на этот вопрос ответили очень кратко: « 50 бэр». «Вы под этим подпишетесь?» - спросил Сергей Павлович. « Да» - был наш ответ. «А 100 бэр?» - снова спросил он, испытующе, как мне показалось, глядя на меня. Я ответил, что это уже много и что для ответа на этот вопрос потребуются специальные радиобиологические исследования. Кстати, через несколько лет в первых временных нормах радиационной безопасности при космических полетах, разработанных с нашим участием и утвержденных А.И.Бурназяном, в качестве дозы оправданного риска использовано значение 50 бэр.

Сергей Павлович попросил нас сделать необходимые с нашей точки зрения исправления в тексте обсуждаемого приложения к проекту постановления Правительства. Пока мы занимались этими исправлениями, при этом большую часть текста пришлось просто зачеркнуть и написать заново, Сергей Павлович через свою секретаршу вызвал к себе К.Д. Бушуева и К.П. Феоктистова (их фамилии я узнал, конечно, позже). К.П. Феоктистова он быстро отпустил, поручив ему, как потом выяснилось, принести какие-то чертежи. К.Д Бушуеву он прямо при нас дал очень сильный нагоняй, совершенно не стесняясь в выражениях, за плохую подготовку приложений к постановлению Правительства (наверное и по другим приложениям у Сергея Павловича были серьезные замечания), упомянув при этом, что времени совсем не осталось и что ему самому вместе с приглашенными лично им хорошо знающими эту проблему специалистами (т.е. с нами!), которые ему все очень чётко объяснили, приходится работать над текстом этого очень важного приложения. Нам с Н.И. Рыжовым было очень неуютно присутствовать при этом разгоне, но мы, конечно, были очень польщены его высказываниями по нашему поводу.

Наконец-то, к нашему облегчению, появился и К.П. Феоктистов с рулоном чертежей, и Сергей Павлович, к счастью, сразу же переключился на него, попросил его разложить чертежи на большом

столе, а К.Д. Бушуева отпустил. Вслед за ним покинул кабинет и К.П. Феоктистов. Сергей Павлович посмотрел подготовленный нами текст, сказал, что этот текст его вполне устраивает, и поблагодарил

нас за существенную помощь в подготовке важного документа для Правительства. Затем он просил нас передать нашему руководству пожелание, чтобы отдел Ю.Г. Нефедова и в том числе моя лаборатория полностью переключились на космическую тематику. Он добавил также, что переговорит сам об этом с А.И. Бурназяном.

Далее он поинтересовался, не можем ли мы поставить свои приборы для измерения дозы радиации на трассе будущего космического полета человека при предстоящих беспилотных запусках. Я сообщил Сергею Павловичу о том, что в нашем отделе есть специальная дозиметрическая лаборатория. Руководителем этой лаборатории в период с 1960 по 1964 год, т.е. до образования Института медико-биологических проблем, был крупный специалист в области дозиметрии и радиационной физики И.Б. Кеирим-Маркус, впоследствии профессор, доктор технических наук. Эта лаборатория располагала уникальными малогабаритными высокочувствительными дозиметрами, не требующими электропитания и телеметрии. Сергей Павлович спросил меня, сколько времени потребуется для первой поставки нескольких таких комплектов (общим весом не более 200 грамм) на борт корабля-спутника. Я ответил, что если без военной приемки, то в течение одного месяца.

Сергей Павлович был удовлетворен этим ответом и сказал, что лично разрешит поставку наших комплектов дозиметров на борт без военной приемки как изделий ОКБ-1 при выполнении нами двух условий. Первое из них состояло в следующем: я должен буду подписать гарантию, что поставляемые нами дозиметрические комплекты пожаро- и взрывобезопасны, не выделяют каких-либо вредных веществ и т.п.

Второе условие состояло в том, что мы обязуемся в разумные сроки провести требуемые испытания наших дозиметрических комплектов на устойчивость к ударным перегрузкам, вибронагрузкам, на отсутствие газовыделений и т.п., а затем предъявить их в установленном порядке военной приемке. Сергей Павлович предложил мне срочно связаться с К.Д. Бушуевым, дал его телефон и добавил, что сам сориентирует К.Д. в этом важном деле. Надо сказать, что всё было сделано

именно так, как наметил Сергей Павлович, и до полета первого космонавта Ю.А. Гагарина Игорь Борисович Кеирим-Маркус с сотрудниками успели осуществить поставку дозиметрических комплектов и провести измерения на трёх космических кораблях-спутниках.

После всего этого Сергей Павлович пригласил нас к большому столу для заседаний. На нём было разложено несколько больших листов чертежей с грифом «Совершенно секретно» в правом верхнем углу, а заголовки гласили: «Тяжелый марсианский корабль» (ТМК). Вид этих чертежей, да ещё после продолжительной и очень напряженной для нас беседы с Сергеем Павловичем, почти доканал нас с Н.И.Рыжовым. Мы попали в какое-то фантастическое будущее... Лишь прозаический гриф «Совершенно секретно» возвращал нас в настоящее. Сергей Павлович сказал несколько вводных слов: «Я хотел бы заинтересовать вас нашей космической тематикой и её перспективами». (Конечно, нас совсем не надо было больше заинтересовывать, мы и так уже были заинтересованы до предела).

Сергей Павлович стал рассказывать о задачах этого межпланетного полёта, конструкции ТМК, его основных отсеках, о ядерной энергетической установке с ионным двигателем (речь шла об ионах

цезия) малой тяги (одна десятитысячная земного ускорения), он упомянул также о теневой защите от излучений ядерного реактора и о проблеме защиты от космических излучений, которая ещё плохо изучена, но которая, по его мнению, сильно влияет на общий вес ТМК и, соответственно, на характеристики ракеты-носителя. «Благодатное поле деятельности для специалиста по защите от радиации» - сказал Сергей Павлович, посмотрев на меня. Далее он предложил мне переговорить по вопросам радиационной безопасности космических полётов, в том числе и межпланетных, со своим заместителем и пионером космонавтики Михаилом Клавдиевичем Тихонравовым и дал мне его телефон. С Тихонравовым я встречался потом много раз и  всегда это были исключительно интересные и важные беседы.

Через три года, когда ОКБ-1 предложило нескольким институтам на конкурсной основе разработать проект радиационной защиты экипажа ТМК, наша лаборатория очень сильно постаралась и получила договорной заказ на дальнейшую работу по защите марсианского корабля.

В заключение нашей беседы Сергей Павлович попросил меня завтра, т.е. 22 марта 1960 года, сделать обстоятельный доклад о воздействии радиации на организм человека, о международных и национальных нормах радиационной безопосности при профессиональном облучении, а также о принятых в СССР нормативах для особых условий воздействия радиации (экипажи АПЛ, аварийные ситуации и т.п.) на Комиссии при Президиуме АН СССР по исследованию и использованию космического пространства под председательством академика Благонравова. Для этого я завтра ровно в 9.00 должен быть у проходной Института биофизики, где меня снова будет ожидать автомашина, которая отвезет меня на заседание этой Комиссии.

Мы попрощались с Сергеем Павловичем, который еще раз и очень тепло поблагодарил нас за проделанную работу по радикальному исправлению приложения по обеспечению радиационной безопасности первого космического полета к проекту постановления Правительства, а также выразил надежду на полное переключение нашего отдела на космическую тематику. Мы провели в кабинете С.П. Королева добрых два часа. Конечно, за это время неоднократно звонили телефоны на его рабочем столе, и он очень кратко, предельно четко и решительно отвечал на вопросы или отдавал какие-то распоряжения своим сотрудникам. Сергей Павлович произвел на нас действительно неизгладимое

впечатление. Его отличала от многих других крупных руководителей, с которыми я имел возможность познакомиться и общаться, огромная целеустремленность и железная воля. Через несколько лет после  этой  встречи  я  сопровождал  А.И. Бурназяна в его поездке к генеральному конструктору В.Н. Челомею в связи с проектированием пилотируемой орбитальной станции военного назначения «Алмаз». Поскольку речь шла исключительно о вопросах радиационной безопасности экипажа, то, кроме меня, других сопровождающих лиц не было. Можно смело сказать, что мы с А.И. побывали в гостях у В.Н. Челомея. В роскошном кабинете нас угощали кофе с пирожными, не спеша шла светская беседа. Хозяин кабинета рассказывал о своей недавней поездке вместе с Н.С.Хрущевым в Великобританию, подробно рассказал о приеме у королевы и т.д. Видно было, что этот рассказ доставляет ему большое удовольствие. Деловая часть нашей беседы заняла всего несколько минут).

Неудивительно, что после безвременной кончины С.П. Королева, намеченные им грандиозные планы исследования космического пространства, включая облет Луны и высадку на её поверхность, полет ТМК и многое другое, так и не были осуществлены. При этом я совершенно уверен, что сам С.П. Королев все эти великие замыслы воплотил бы в жизнь.

После возвращения из ОКБ-1 я поехал к начальнику 3-го ГУ при МЗ СССР Владимиру Николаевичу Правецкому, который, с моей точки зрения, был самым лучшим начальником этого Главного управления. Он был милейшим, очень интеллигентным человеком. Мы часто вместе ездили в Ленинград в различные КБ на экспертизу проектов атомных подводных лодок. У него уже находился заместитель директора Института биофизики Ю.Г. Нефедов. Я кратко доложил им о результатах встречи с С.П. Королевым, и мы сразу же втроем поехали к А.И.Бурназяну в Минздрав СССР на Рахмановский переулок.

А.И.Бурназян был очень доволен успешным выполнением его поручения. Он уже переговорил с С.П. Королевым по секретной связи и был в курсе дел, в том числе о завтрашнем докладе в Комиссии

академика Благонравова. А.И. Бурназян придавал этому докладу очень большое значение, он считал, что нужно правильно сориентировать эту Комиссию по проблеме радиационной безопасности, о последствиях воздействия радиации на человека и т.п. Он разрешил В.Н.Правецкому предоставить в мое распоряжение специальный отчет по этим вопросам, подготовленный группой крупных ученых – специалистов в области радиобиологии во главе с академиком А.В. Лебединским, в то время директором нашего Института биофизики. Этот отчет был недавно подготовлен по заказу маршала авиации  Вершинина,  которого  интересовала  возможность  предотвращения  проникновения  неприятельских самолетов в зону Москвы с помощью высотных атомных взрывов, радиационное воздействие которых должно было вывести из строя экипажи этих самолетов задолго до подлета к столице. Отчет был с грифом «совершенно секретно особой важности». А.И. Бурназян  разрешил мне не только ознакомиться с этим уникальным для того времени радиобиологическим анализом последствий воздействия ионизирующей радиации на человека в зависимости от дозы радиации и других условий облучения, а также от времени, прошедшего после облучения, но и сделать необходимые мне для доклада выписки, поскольку времени для подготовки было очень мало.

А.И. Бурназян  сообщил  также  о  пожелании  С.П. Королева  переориентировать  отдел  Ю.Г. Нефедова полностью на космическую тематику, при этом А.И., однако, добавил, что лично он в настоящее время этот полный переход на космическую тематику не считает возможным из-за большой важности проблемы жизнеобеспечения и радиационной безопасности экипажей АПЛ. После краткого обсуждения этого вопроса А.И. Бурназян дал поручение В.Н.Правецкому и Ю.Г. Нефедову в месячный срок подготовить соответствующие предложения по срочной организации работ по космической тематике на базе отдела 5 Института биофизики, включая все поручения С.П.Королева, и поэтапному переходу этого отдела полностью на новую тематику.

По окончании совещания у А.И. Бурназяна мы с В.Н. Правецким поехали в 3-е Главное управление, где он предоставил в мое распоряжение в своем кабинете вышеупомянутый отчет и подтвердил разрешение сделать из него необходимые мне выписки, а также разрешил познакомиться и с другими закрытыми отчетами, которые могли быть мне полезны при подготовке к завтрашнему докладу. При этом Владимир Николаевич очень мягко посоветовал мне вскоре после доклада все мои выписки полностью уничтожить, что я, естественно, при первой возможности и сделал.

Надо сказать, что этот доклад, полностью подготовленный к вечеру этого дня на такой фундаментальной основе, мне показался очень информационно-насыщенным и соответствующим пожеланиям С.П. Королева. Я подумал, что с таким материалом можно смело выступать в любой аудитории. Так закончился этот необычный и очень напряженный рабочий день – 21 марта 1960 года, все подробности которого мне очень хорошо запомнились.

На следующий день, 22 марта, вначале всё было как накануне, но на этот раз меня привезли в Комиссию при Президиуме АН СССР по  исследованию и использованию космического пространства под председательством академика Благонравова. По дороге я был погружен в размышления по поводу предстоящего доклада, возможных вопросов и моих ответов, а также аудитории, перед которой мне придется выступать, поэтому я совершенно не обращал внимания на то, куда мы едем.

Да и после доклада, когда меня снова доставили к Институту биофизики, я не обратил внимания на дорогу. Вполне вероятно, что это заседание проходило в одном из залов Президиума Академии наук СССР. За большим столом заседаний сидели в основном седовласые академики, внимательно слушали мое сообщение и даже что-то записывали.

Доклад продолжался около часа, я постарался осветить все те вопросы, о которых меня просил рассказать С.П.Королев, после чего мне было задано очень много вопросов. Чувствовалось, что практически для всех слушателей приведённые мною количественные радиобиологические данные о действии радиации на человека были совершенно неизвестны. Это было неудивительно, так как А.И. Бурназян и В.Н. Правецкий предоставили в мое распоряжение специально для этого доклада совершенно никому неизвестные из-за высокого грифа секретности уникальные радиобиологические материалы. Обсуждения доклада не было, но в заключение меня попросили указать рекомендуемое на основании материалов, представленных в докладе, предельное значение дозы радиации для первого космического полета человека. В ответ на это я воспроизвел формулировку, которую мы вчера предложили С.П. Королеву в текст приложения к Постановлению.

Меня поблагодарили за доклад, и на этом заседание закончилось.

23 марта, не откладывая в долгий ящик, я позвонил по телефону К.Д. Бушуеву. Секретарша К.Д. Бушуева, узнав, что с ним хотел бы поговорить сотрудник Института биофизики, спросила меня: «А Вы знаете, кто такой Бушуев?». Я ответил, что конечно знаю. «И Вы все-таки решаетесь отрывать его от важных дел?» - поинтересовалась она.

Я ответил, что у меня просто нет другого выхода, так как мне этот телефон дал С.П. Королев и поручил мне срочно переговорить с К.Д. Бушуевым тоже по важному вопросу. «Почему же Вы мне сразу об этом не сказали, это же совсем другое дело» - упрекнула она меня и теперь уже без промедления соединила со своим начальником. К.Д. Бушуев, узнав в чем дело, назначил мне день и час моего визита к нему, сказав, что пропуск будет на проходной.

 Я приехал к К.Д. Бушуеву в назначенное время, и он меня сразу же принял. Он был полностью в курсе дела, но попросил меня несколько подробнее рассказать ему о наших дозиметрических комплектах, их составе, надежности, конструкции упаковок, о возможных местах крепления и т.п.

Затем он поинтересовался, чем наши измерительные методы отличаются от радиометрического метода, применяемого НИИ ядерной физики МГУ. Я объяснил, что мы измеряем поглощённую дозу радиации в единицах рад, от которой значительно легче перейти к биологическому эквиваленту дозы, выражаемому в единицах бэр и определяющему радиобиологический эффект.

К.Д.Бушуев подтвердил, что наши дозиметрические комплекты будут входить в состав служебной аппаратуры ОКБ-1, поскольку получаемая с их помощью информация необходима для обеспечения безопасности полета человека. После этого он познакомил меня с сотрудником своего отдела, который будет с нами взаимодействовать по вопросам поставок на борт беспилотных кораблей-спутников наших дозиметров. На этом закончилась наша первая встреча с К.Д. Бушуевым. Впоследствии я встречался с ним ещё раз по вопросам электростатической защиты от электронов радиационных поясов Земли.

До  первого  космического  полета  Ю.А.  Гагарина  сотрудниками  лаборатории дозиметрии И.Б. Кеирим-Маркуса были проведены измерения доз радиации на трёх беспилотных кораблях-спутниках. Градуировка дозиметров производилась не только на гамма-облучательских установках Института биофизики, но и на протонных пучках синхроциклотрона Лаборатории ядерных проблем (директор - профессор В.П. Джелепов, который оказывал нам всяческое содействие) Объединенного института  ядерных  исследований  в  Дубне.  Впоследствии,  в  соответствии  с  утвержденным  А.И. Бурназяном планом перехода отдела 5 ИБФ на космическую тематику, на территории ОИЯИ была организована специальная радиобиологическая лаборатория. Решающую роль в создании этой лаборатории, в строительстве двухэтажного лабораторного корпуса и в его оснащении современным оборудованием, включая облучательские установки, сыграл её бессменный  заведующий Н.И. Рыжов. Этот лабораторный корпус активно использовался также при проведении дозиметрических и других радиационно-физических исследований на пучках ускоренных частиц в ОИЯИ.

Таким образом, до полета Ю.А. Гагарина мы довольно хорошо знали радиационную обстановку на этой трассе (180 – 230 км, угол наклона плоскости орбиты к плоскости экватора - 65 град.). Измеренное значение поглощённой дозы радиации на этой трассе составило около 0,5 миллирад/час, т.е. около 12 миллирад/сутки. Зная состав и энергетические спектры космического излучения в этой зоне околоземного пространства, можно было оценить так называемую относительную биологическую эффективность космического излучения по отношению к стандартному излучению (рентгеновское или гамма- излучение).

Полученное нами таким образом предельное значение ОБЭ составило около 5. Это означало, что биологический эквивалент дозы составлял примерно 60 миллибэр/сутки. Последующие детальные исследования состава и спектров излучения, а также спектров линейных потерь энергии подтвердили справедливость наших оценок радиационной опасности на трассе первого полета.

Одновременно на возвращаемых кораблях-спутниках проводились разнообразные биологические эксперименты на собаках, крысах, мышах, дрозофилах и т.д. При этом научными сотрудниками Института генетики АН СССР была предпринята попытка использовать дрозофилы в качестве биологических дозиметров. В результате изучения избыточных, по сравнению с контролем, генетических нарушений, которые были обнаружены у дрозофил после их возвращения из полёта, сотрудники этого Института пришли к выводу, что эффективная доза облучения дрозофил за время полета составила более 100 бэр. Это значение примерно в тысячу раз превышало данные, полученные нами с помощью физических дозиметров во время того же полета!

Этот вывод генетиков вызвал шок в кругах специалистов, занимающихся подготовкой пилотируемого полета и космическими исследованиями. К тому времени постановление Правительства о подготовке первого космического полета человека было уже давно подписано, так что и приложение об обеспечении радиационной безопасности этого полета вступило в силу. Согласно данным генетиков запускать человека в космос было бы очень опасно из-за чрезмерного воздействия радиации.

Комиссия при Президиуме АН СССР по исследованию и использованию космического пространства под председательством академика Благонравова решила организовать представительное межведомственное совещание по рассмотрению результатов первых биологических исследований на возвращаемых кораблях-спутниках. Министерство здравоохранения  СССР  направило на это межведомственное совещание директора ИБФ А.В. Лебединского и меня.

Несмотря на большую занятость (насколько я помню, в то время проходило какое-то важное физиологическое совещание, в котором он принимал активное участие), Андрей Владимирович накануне совещания пригласил меня к себе в кабинет, чтобы совместно выработать позицию ИБФ, а также и, по существу, позицию Минздрава к предстоящему межведомственному совещанию. Он очень подробно расспросил меня о результатах дозиметрических исследований на возвращаемых кораблях-спутниках, о градуировках дозиметров, о точности измерений доз и т.п. Затем я также рассказал ему о расчетах поглощенных доз радиации на основании измеренных потоков заряженных частиц и их энергетических спектров, а также о вполне удовлетворительном их согласии с результатами прямых измерений доз.

К этому времени были уже проведены требуемые военной приемкой испытания дозиметрических комплектов ИБФ на устойчивость к ударным перегрузкам, вибрациям и т.п. Как мы и надеялись, дозиметрические комплекты оказались вполне устойчивыми по отношению к этим довольно сильным воздействиям, полностью сохраняя накопленную информацию. Это давало нам все основания считать наши результаты измерений доз радиации достаточно надежными. Я сообщил Андрею Владимировичу о результатах этих испытаний, а также высказал свое мнение о том, что для биологических дозиметров эти достаточно сильные воздействия могут оказаться далеко небезразличными и что этими воздействиями во время полета могут быть обусловлемы избыточные генетические нарушения у побывавших в космосе дрозофил. Андрей Владимирович добавил, что дрозофилы должны быть очень чувствительны также к повышениям температуры окружающей среды, которые вполне возможны в условиях космического полета, особенно на участке возвращения на землю. В заключение нашей беседы Андрей Владимирович высказался примерно в том смысле, что на предстоящем межведомственном совещании мы будем защищать справедливость наших данных, полученных с помощью физических дозиметров, и подвергать оправданному сомнению данные, полученные с помощью так называемых биологических дозиметров.

Насколько я помню, Межведомственное совещание состоялось в ноябре - декабре 1960 года. Было представлено довольно много докладов по результатам первых биологических исследований на возвращаемых кораблях-спутниках. Все доклады вызвали огромный интерес у аудитории, было задано очень много вопросов, состоялось оживлённое обсуждение новых и уникальных данных по воздействию факторов космического полета на различные биологические объекты.

А.В.Лебединский выступил в ходе общего обсуждения полученных данных, а также подчеркнул необходимость рассмотрения воздействия на биологические объекты всего комплекса факторов полета, включая радиацию, перегрузки, вибрации, температурные воздействия и т.д. Было решено на следующем совещании, назначенном на январь 1961 года, вначале заслушать доклады по результатам дозиметрических исследований на возвращаемых кораблях-спутниках, а затем обсудить причины сильных расхождений в оценках радиационной опасности на трассе полета по данным биологических и физических дозиметров.

На втором совещании были заслушаны доклады представителей НИИ ядерной физики МГУ им. Ломоносова ( директор - академик С.Н. Вернов, известный исследователь космических лучей) по результатам измерения потоков космических излучений с помощью радиометров и представителей ИБФ по результатам прямых измерений поглощенных доз космической радиации. Нужно сказать, что результаты этих независимых исследований вполне удовлетворительно согласовывались между собой, что позволило выработать общую позицию обоих институтов в отношении оценки радиационной обстановки на трассе полета.

В ходе обсуждения причин сильных расхождения с генетическими данными представителями Института генетики было выдвинуто предположение о том, что коэффициенты относительной биологической эффективности космических излучений возможно могут достигать высоких значений, порядка 1000 и более. Против этого предположения энергично выступил А.В. Лебединский, сообщивший об известных радиобиологических исследованиях ОБЭ для плотно-ионизирующих частиц, в частности, для альфа-частиц небольших энергий. Согласно этим данным максимальное значение ОБЭ составляет 20. Эта величина принята Международной комиссией по радиологической защите в качестве предельного значения ОБЭ. А.В. Лебединский подчеркнул, что, по его мнению, дрозофилы могут быть очень чувствительны к воздействиям нерадиационных факторов космического полета, особенно - к воздействию вибраций, перегрузок, повышенной температуры и т.д. Он предложил для разрешения возникших разногласий в оценках радиационной опасности как можно быстрее провести дополнительные исследования последствий воздействия на дрозофилы нерадиационных факторов, характерных для условий космического полета.

Это предложение было всеми одобрено. На этом второе совещание закончилось. Третье совещание вообще не состоялось, так как сотрудники Института генетики через некоторое время сообщили, что дрозофилы действительно очень чувствительны к воздействию перегрузок и вибраций. Проблема сильных расхождений между показаниями физических и так называемых биологических дозиметров, экспонированных на борту возвращаемых кораблей-спутников, незаметно разрешилась сама собой, больше о ней не вспоминали. Никакого непреодолимого радиационного барьера для космических полетов человека не оказалось!

Наступило 12 апреля 1961 года. Мои сотрудники и я, конечно, знали об этой дате заранее и с нетерпением ожидали сообщения ТАСС о первом полете человека в космос. Наконец-то оно появилось!! Для нашей лаборатории первый космический полет означал полный переход на новую исключительно интересную космическую тематику.

Через некоторое время появился Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями участников работ по подготовке и осуществлению первого полета человека в Космос. В числе награжденных (насколько я помню, их было несколько более 6000 человек) оказались также директор Института биофизики академик А.В. Лебединский и зав.лабораторией этого Института к.т.н. Е.Е. Ковалев.